Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Ренар.

Всё разом сошлось. Функ и тот же Красовский слишком малы, чтобы им доверили такое дело. Красовский благодаря мне уже лишился имени и веса.

А вот у моего «лионского страдальца» имя есть, и стоит оно, как я понимаю, дорого, потому что за него ручается половина гостиных. Он им не соучастник по краже куба и не приказчик. Он у них залог. Он то самое доброе имя, на котором вся их затея и держится.

И значит, вся их постройка держится у меня перед глазами на одном. На добром имени единственного человека.

Отними у него это имя, и заимодавцы придут за своим на другой же день. Мещанину этому платить нечем, а куб мой краденый, и хозяина у него на бумаге нет вовсе.

— Тихон. — Голос у меня сел. — Ты понимаешь, что ты мне принёс?

— Понимаю, что важное. Иначе не бежал бы.

— Иди отдыхай. И прибавь себе рубль сверху, сам возьми у Никитина.

К Жадовскому я попал в понедельник, через Загряжских, запиской, в которой стояло, что лекарь Салтыков просит уделить ему полчаса по делу, о котором в записках не пишут. Расчёт был простой. Человека любопытного такая записка притягивает, как магнит — гвоздь.

Он принял меня дома, в кабинете, где книг было больше, чем мебели. Худой, подвижный, с насмешливой ухмылкой, он усадил меня, поглядел с минуту и заговорил первым.

— Как я долго ждал, — сказал он. — Ждал, когда же вы ко мне придёте, господин Салтыков. С того самого вечера у Загряжских, где вы разбили меня по-французски, выучив язык, как мне передавали, за две недели. Мы после этого ещё много раз пересекались, но всё по моей инициативе. А тут вы явились! И с чем же пришли?

Я положил перед ним копию показания Готье.

Он читал молча, не меняясь в лице у меня на глазах, только на втором листе потянулся к перу и стал делать пометки на отдельном листке, мелкие, острые. Дочитал. Перечитал первую страницу. Отложил.

Мнение человека, который работает с иностранными делами, мне было крайне важно.

— Кто ещё это видел? — спросил он.

— Барон Бутурлин, при котором писано. Свидетели подписи, люди его. И тот, о ком писано, знает, что бумага существует. С позавчерашнего дня.

— Знает. — Жадовский поднял бровь. — Это вы ему сами сказали, надо полагать? Лицом к лицу?

— Сам.

— Зачем? — Он подался вперёд, и в глазах его зажглось то самое любопытство естествоиспытателя, которое я помнил по гостиной. — Нет, я понимаю зачем, я хочу услышать, как вы это себе объясняете.

— Затем, что теперь он торопится. — Я пожал плечами. — Торопливый человек ошибается. А неторопливый Ренар не ошибся ни разу, и это меня утомило.

Жадовский рассмеялся, коротко и с удовольствием.

— Вы делаете успехи не только во французском. — Он побарабанил пальцами по бумаге. — Ну-с, а теперь позвольте я вас поспрашиваю. Люблю, знаете, когда человек сам себе отвечает, выходит убедительнее.

— Спрашивайте.

— Кто таков ваш свидетель по здешним бумагам?

— Учитель без чинов. Эмигрант.

— Под своим ли именем живёт?

Я помолчал. Отвечать на это мне не хотелось. Не ответить было нельзя.

— Нет.

— Выходит, первый вопрос всякого присутственного места будет вовсе не о Ренаре. — Жадовский поднял бровь. — Он будет о том, кто таков этот господин и отчего он тринадцатый год живёт по чужому виду. Дальше. Куда прикажете писать запрос?

— В Лион.

— В город, который тем же декретом постановили срыть, а имя его отменить. — Он развёл руками. — Хорошо, делать запрос в архив, да? Чей архив, господин Салтыков? Той комиссии, которой нет уже тринадцать лет? Кто, по-вашему, жёг эти бумаги первым?

Вот тут я и увидел, куда он ведёт. И договорил сам, потому что дошёл своим умом и потому что дальше молчать было глупо.

— Те, кто в них значился. Им это было нужнее всех прочих.

— Именно.

— Свидетели, — сказал я и осёкся на полуслове.

Потому что свидетелей у меня четверо. И трое из них лежат в земле, в трёх разных городах, и легли туда не в один год.

Я знал это со вчерашнего дня, своей рукой записал и подчеркнул. И только сейчас, в чужом кабинете, сложил эти три смерти в одну строку.

Мне Готье вчера говорил о них спокойно, будто о своей одной только беде. Дескать, знавшие его люди умерли, такая уж вышла судьба. А судьбы тут никакой и не было.

Свидетеля из Лиона хоронят в Кобленце. Другого в Митаве. Третьего в Вене. Здоровые ещё люди, и все трое поодиночке, в разные годы. Их разыскали по всей Европе и убрали одного за другим, не спеша, за тринадцать лет, чтобы никто ничего не сложил. И я сижу тут и складываю это первым.

Остался четвёртый. Он лежит нынче во флигеле у барона и кашляет.

— Кто-то прибирал за собой все эти годы, — проговорил я. — И прибрал почти начисто. Осталась одна живая душа, и та у меня на руках.

— Вижу, объяснять вам не надобно. — Жадовский откинулся на спинку. — Итог сами скажете?

— Скажу. Проверка пойдёт долго и кружным путём. Через полгода вам ответят, что подтверждений не найдено, и будут по-своему правы. А Ренар за эти полгода узнает, что им интересуются, и станет вдвое осторожнее.

— И на что же тогда годна эта бумага?

— На похороны, — сказал я. — Ежели со мной или с Готье случится дурное, её прочтут иначе.

Жадовский поглядел на меня с откровенным удовольствием.

— Извольте, беру и кладу, где сохранят. Стреляют такие бумаги один раз, зато метко. — Он собрал листы. — А от вас, сударь, потребуется молчание. Долгое. И молчать придётся тогда, когда Ренар станет улыбаться вам в лицо, а он станет, теперь непременно станет. Вытерпите?

— Пятый месяц улыбаюсь людям, которые пишут на меня доносы. — Я пожал плечами. — У меня рука поставлена.

— И последнее. Услуга за услугу, так заведено. Что попрошу, ещё не знаю. Но попрошу непременно, и это будет по вашей части.

— Идёт, Аполлон Гаврилович.

Он проводил меня до дверей, и уже в дверях остановился и прищурился.

— А вы ведь не расстроились, господин Салтыков. Вот что мне любопытно. Я вам сейчас, по совести говоря, отказал, а вы уходите с таким лицом, будто вам что-то подарили. Придумали, выходит, иное. Скажете?

— Скажу непременно, — ответил я. — Как выйдет.

— Не скажете, — усмехнулся он. — Ну, бог с вами. Только знайте, что мне интересно.

А придумал