Кирилл Еськов - Америkа reload game (с редакционными примечаниями)
– Ваше благородие, разрешите обратиться! – принесший «ужин» рыжеусый явно ощущал себя не в своей тарелке. – Вы в собаках чего-нибудь понимаете? Чем их кормить, в смысле?
– От собаки зависит, – пожал плечами ротмистр, откладывая на угол своего топчана сочинение французского бытописателя (второе уже по счету, кстати). – Вообще-то собака ест всё, что и человек, но охотничья и сторожевая, к примеру, – это, брат, две большие разницы. Но ты как-то очень уж издаля заходишь, конспиратор!
– А это правда, что им копченое нельзя? Что от этого у них нюх пропадает?
– Ну, на некоторое время – да. Потом восстанавливается.
– Вот ведь холера… Правильно, стало быть, парень говорит: нельзя ей солонины…
– А у вас ничего кроме, – понимающе кивнул Расторопшин. – А на одних сухарях не протянешь, да и те уже на исходе?
– Ну, вроде того…
О! Стало быть, кроме меня тут содержат еще и псину, и о ней, похоже, заботятся поболее, чем обо мне…
– Вообще-то если собаке не прямо завтра-послезавтра работать по следу – переживет и копчености. Уж всяко лучше, чем морить ее голодом.
– Тут ведь вот какое дело… Парень говорит, будто собака его помнит сейчас запах следов одного… ну, неважно чей… и будет держать его в памяти еще пару-тройку дней – всего с неделю, стало быть. А вот ежели ей, даже на время, перебить нюх едой с отдушкой – черта с два она потом тот запах отличит от других.
– Собака, помнящая «запах следов» неделю?.. – недоверчиво наморщился ротмистр.
– Это особенная собака, ваше благородие, редкая заграничная порода. Называется по какому-то тамошнему святому…
– Не иначе как – гончая святого Губерта, бладхаунд?
– Точно! Она самая!
Ничего себе…
– Да вы, ребята, с жиру беситесь, как я погляжу! Это какие ж нынче бюджеты у вашей Конторы, если у вас ищейками – бладхаунды? Это, конечно, не тебе упрек, служивый…
– Так она и не наша вовсе, ваше благородие! Парень с собакой – особо важный охраняемый свидетель. Господин полковник даже пошутил, что свидетель-то как раз собака, а парень – уж так, за компанию.
Вот это любопытно: «майор Иванов»-то, оказывается, в полковничьем чине…
– Ладно, служивый, – хмыкнул ротмистр, заметив, что его собеседник продолжает чуть заметно переминаться с ноги на ногу, – давай, говори уже! Выкладывай свой совсем-совсем уже неофициальный вопрос. Чем могу – помогу.
– Ваше благородие… Нам на инструктаже говорили, будто вы много чего секретного знаете-умеете… Так эта… – тут рыжеусый наконец взял себя в руки посредством принятия стойки «смирно» и отчеканил: – Разрешите вопрос! Как по-вашему, оборотни – бывают?
«Оборотни?? – вмиг засосало у него под ложечкой. – Не иначе как коллеги раскопали что-то новенькое по части тех изъятых Командором серебряных пуль… Нет, но как издаля зашел, рыжая шельма!..» Ему понадобилась добрая пара секунд, чтоб осознать: э, нет, тут вовсе не игра, рыжеусый-то, похоже, и в самом деле крайне встревожен, чтоб не сказать – напуган, а напугать такого вот егеря-кавказца куда как непросто…
– Давай-ка так, сержант: мне, для начала, нужна нормальная вводная. Чтоб тебе было попроще со всякими неразглашениями – я начну сам, а ты меня поправишь. Если захочешь. Идет?
– Идет.
– Ваша здешняя команда уже пару дней как – или даже три? – не имеет никаких новых инструкций из штаб-квартиры, и вообще курьеров оттуда; что не повод для паники, но… Пес, между тем, сегодня ближе к вечеру стал вести себя странно. Вы заподозрили – с подачи его хозяина, – что в доме, кроме нас, есть кто-то еще… – тут Расторопшин на миг замолк, ибо в голове его встали точнехонько на свои места недостающие кусочки мозаики: «министр был родом из Западных губерний, где очень в ходу легенды об упырях и оборотнях » и «вызвал в Петербург – срочно, телеграфом – двоих слуг: дядьку-ординарца и опытнейшего ловчего »; так вот откуда тут бладхаунд! – При этом как-то само собою прозвучало слово «оборотень». Обыск помещений результата не дал, но подозрений ваших не развеял; вы отправили наружу связного с сигналом тревоги – но тот как в воду канул. Похоже?..
– Но как вы?.. Ладно… Да, всё так.
– Собаку при обыске использовали?
– Никак нет! Обоих свидетелей… ну, в смысле – свидетеля и собаку… немедля изолировали, оперативник с оружием наизготовку при них безотлучно.
– Молодец, сержант, соображаешь! …Ну, что я тебе могу сказать? – ничего хорошего, если честно. Никаких людей-оборотней, перекидывающихся в волка, разумеется, не бывает. А вот восточные секты тайных убийц, умеющих такое, что нам тут и не снилось – очень даже есть. Похоже, сейчас кто-то из этих людей-теней разгуливает по дому – и кабы не собака, вы бы так никогда и не узнали, что он тут побывал… И рискну предположить, что он пришел как раз за свидетелями; если так, вы пока действовали безошибочно. Но одна хорошая новость всё же есть: если бы он собирался убить еще и вас, вы давно уже были бы покойниками.
– А как тогда насчет вас, ваше благородие?
– В смысле?..
– С нами – понятно, а вот вас этот самый… человек-тень … убить бы сумел?
– Ну, тут хотя бы «возможны варианты»… – после краткого раздумья поднял глаза на собеседника ротмистр. – Так что если хочешь продлить ту цепочку верных оперативных решений – сними-ка, взаправду, с меня наручники и отправь наверх. Под слово офицера. Сержант?..
Рыжеусый не отвечал. Он, казалось, погрузился в столь глубокую задумчивость (решенье-то серьезней некуда!..), что голова его свесилась на грудь; затем колени его подломились, и он лишь каким-то чудом устоял на ногах, привалясь к дверному косяку. Все движения его сделались вдруг как у смертельно пьяного… Да нет, какое, к дьяволу, «пьян» – он отравлен! Дозу, видать, получил давно, но мужик здоровенный, держался-держался и – вещество подействовало не врастяжку, а вот так, скачком…
Егерь, между тем, более или менее восстановил контроль над своими движениями и теперь, судя по выражению лица, мучительно вспоминал: как же я сюда попал-то? и что это за человек в наручниках? Зрачки его то съеживались в маковое зернышко, то расширялись во всю радужку, а по лбу и вискам катился обильный пот. Потом в глазах его, устремленных на Расторопшина, мелькнула уже, вроде бы, тень узнавания – как вдруг они наполнились до краев непередаваемым ужасом. «Эй, сержант, очнись!» – встревожено окликнул он, но тот отшатнулся от него так, что буквально вплющился спиной в стену каморки, а рука его дернулась за пазуху тем движением, которое ни с чем не перепутаешь…
Думать тут было некогда, и тело всё сделало само – рванулось из своего «положения сидя» снизу вверх, найдя голове самое верное для той ситуации применение: врезаться со всего ходу в подбородок рыжеусого. Соударение вышло таким, что в глазах Расторопшина полыхнули разом все фейерверки императорских тезоименитств, едва не ослепив его самого до черноты настоящего беспамятства; а вот рыжеусый оказался столь крепок на удар, что дальше knock-down’а там дело не пошло, и для требуемого knock-out пришлось еще добавить егерю по маковке рукоятью револьвера, выдернутого из его ослабевших на миг пальцев. Бил ротмистр «аккуратно, но сильно» – с полного замаха сцепленными руками, будто дрова рубя; ну примерно как супруга дает наркоз посредством сковороды или песта своему благоверному, надумавшему охотиться с топором за шмыгающими меж домашней утвари чертиками…
Первым делом, присевши на корточки, ощупал пульс; порядок – слабый, но ровный, будто спит. Невероятной мощи мужик, хоть по виду и не скажешь; не только женщины, стало быть, есть в русских селениях… Но чем же его угостили-то, а? В веществах ротмистр, по долгу службы, чуток разбирался, но ничего со схожей симптоматикой припомнить не мог; впрочем, в тропиках, и в особенности в Новом Свете, сейчас столько всякого понаоткрывали, что и гадать бесполезно. Да, кстати! – а как насчет тех министров?..
…Шум в полуподвале ничьего внимания наверху, похоже, не привлек; с полминуты ротмистр вслушивался в тишину дома, застыв сбоку от дверного проема с «калашниковым» наизготовку, и нашел ту тишину странно нежилой. Помимо ключа от наручников (слава те, Господи!), он обнаружил в карманах рыжеусого удостоверение на имя Александра Шебеко, вахмистра Отдельного корпуса жандармов (вот и познакомились…), и свой собственный бумажник, опечатанный сургучными двуглавиями Третьего отделения; каковые печати он бестрепетно ободрал, дабы обревизовать содержимое, и с облегчением убедился: всё на месте, включая и некую рваную десятирублевку. Патронов – сверх тех пяти, что в барабане – не отыскалось, увы. Еще раз окинул взором каморку, задержавшись на миг на опрокинутой кружке в луже пролитого чая (вот ведь Бог пронес, а?..), и привернул фитиль – чуток привыкнуть глазами к темноте, что поджидает за дверью.
Сколько их там? Вряд ли больше двоих (ибо минус один связной), но там ведь еще и человек-тень, и свидетель со своей собакой – черт бы ее унес… Боюсь, вступать с коллегами в переговоры сейчас несколько несвоевременно – пребывая в подобной ажитации, люди вообще склонны спешить с открытием огня на поражение, а уж если они там еще и под веществами, как мой вахмистр…
И, будто спеша подтвердить эти его предчувствия, где-то наверху ахнул револьверный выстрел, разнесся леденящий душу вопль – и тотчас же еще два выстрела кряду.
…М-да, осталось лишь надеяться, что насчет крайнего нелюбопытства здешних соседей «майор Иванов» тогда не соврал. Ну а нам, стало быть, самое время лепить колобок – и поспешать на выручку к коллегам, пропади они пропадом…
22
Первого коллегу – знакомого уже крепыша с косым пробором – ротмистр обнаружил у подножья лестницы, ведущей на второй этаж, и поза лежащего ему крайне не понравилась. Нитевидный пульс, однако, наличествовал; ни ран, ни иных внешних повреждений при поверхностном осмотре не обнаружилось; в рапорте, мрачно отметил он про себя, следовало бы, порядку для, отметить еще и отсутствие следов укуса на шее… На лестнице кисло воняло порохом, а в барабане оброненного на ступеньки «калашникова» было – минус три; хозяйственно прибрав тот барабан с двумя остатними патронами, он прикинул вероятное направление стрельбы и заключил, что если жандарм целился во что-то реальное (а не в свои кошмары), то оно должно было бы находиться наверху…
О!! – стреляют! Ну, точно: второй этаж, налево. Там, где у них общая столовая, или как ее называют в старых купеческих домах, вроде этого…
…Он чуть было не опоздал, но чуть-чуть, как известно, не считается. Дверь, из-за которой донеслось собачье рычание, оборвавшееся вдруг совершенно человеческим криком боли, была приотворена, и колобок подсказал ему не застревать на пороге (где наилучший, казалось бы, сектор обстрела), а врываться прямиком внутрь, понизу – длинным мягким кувырком. Миг спустя он был уже почти посредине обширного помещения – на ногах, выйдя из того кувырка будто отскочивший от пола каучуковый мячик, и тут же начав двигаться в подобии танца, сбивающем врагу прицел.
Колобок, вроде бы, не подвел: рискованно оставленный им в тылу оперативник (что занимал ранее позицию у двери) покоился навзничь и угрозы пока не представлял; худенький подросток (хозяин собаки, надо думать) оцепенело застыл у дальней стены с чайником в одной руке и миской сухарей в другой (размачивал как раз для своей псины?..) – полный ступор у парня, ну и слава богу: метаться по комнате не станет и под пулю ненароком не подвернется; крупный черно-подпалый гончак с тяжелой мордой простерся на полу, и всех признаков жизни там оставалось – еле слышное поскуливание. Центром же композиции был миниатюрный человек в темной мешкообразной одежде и с закрывающей лицо повязкой: черный конь, методично сеющий смерть среди бестолково сгрудившихся в углу доски и лишь мешающих друг дружке белых пешек…
Черный человек, собиравшийся уже, похоже, двигаться ко второму выходу из столовой, в противоположном ее торце, мгновенно принял боевую стойку – с каким-то невиданным вариантом «раскачки маятника», и ротмистр, сходу оценив класс противника, уразумел со всей непреложностью: в рукопашном бою с таким шансов у него – ноль целых, хрен десятых, и если ему хоть чего-то светит, так только с нынешней, десяти-примерно-метровой, дистанции, ибо всё-таки хитрые восточные штучки – восточными штучками, а сорок пятый калибр есть сорок пятый калибр. И немедля произвел два выстрела по нижним конечностям противника – без малейшего, впрочем успеха: слишком тот быстр…
Да и по части дальней дистанции у того, как немедля выяснилось, всё было в полном порядке – он понял это, сходу пропустив метательную звездочку-сюрикен, а пропустил он ее потому, что сюрикены те пришли сразу стайкой на троих (люди так метать не могут!..), и уклониться от всех разом не смог помочь даже колобок, и хорошо хоть удар пришелся вскользь – полутора дюймами выше правой брови, боли особой не было, кожу вот только рассекло чуть не до темечка, так, что кровища ливанула как из крантика, залепляя правый – правый, с-сука, прицельный!! – глаз, и даже утереть ее не было ни четверти, ни осьмушки мига, а черный тем часом с шахматной беспощадностью сманеврировал вправо, состворившись с парнишкой у стены, чем вышиб последний его козырь, и тогда он, поняв, что для него-то всё кончено, заорал что есть мочи: «Тикай, парень, тикай!!! Задняя дверь!» Ну и кто бы мог рассчитывать, что очнувшийся от того вопля парнишка, вместо чтоб кинуться наутек, запустит своим дурацким чайником в загривок черного? – но вот ведь…
Знающие люди утверждают, будто люди-тени в момент выполнения задания делаются нечувствительны к боли; ну, коли так – это, наверное, был какой-то неправильный, левый человек-тень, ибо на кипяток за шиворотом он среагировал вполне себе общечеловечески. Суть в том, что движения его, хоть и ненадолго, но сделались – предсказуемыми; Расторопшину же осталось лишь заключить отрезок той исчисляемой траектории в треугольник из трех одновременно выпущенных пуль – хрена ли тут уже экономить, последний-распоследний шанс… – и полюбоваться, как черного опрокидывает навзничь, отбросив перед тем вправо-назад на добрую сажень: уж хоть тут-то европейская цивилизация девятнадцатого века, в лице 45-го калибра, себя не посрамила!
Впрочем, вскочил обратно на ноги черный довольно резво (хотя и без прежнего изящества в движениях: всё-таки попало ему довольно крепко), а послать в ответ сюрикен умудрился перед тем еще лежа – едва-едва не застав ротмистра врасплох: тот как раз принялся перезаряжать револьвер и, понятное дело, потерял на миг из поля зрения поверженного вроде бы врага. Соблазн добить тень –подранка врукопашную был велик, но осторожность взяла верх: ну его к богу в рай, нарвешься еще на какую-нибудь отравленную колючку… Так что когда оприходованный им внизу съемный барабан «калашникова» встал, наконец, со щелчком на место, черный как раз выскальзывал за вторую дверь; дьявол! – теперь ведь придется скрадывать его в лабиринте темных переходов, открывающих бездну возможностей для засады…
Делать, однако, было нечего, и, бросив парнишке через плечо: «Револьвер прибери – где-то на полу должен быть», он устремился в погоню. Погоня та, впрочем, оказалась весьма непродолжительной и безрезультатной: внизу прощально стукнула входная дверь, а цепочка кровяных капель на полу вела его к той двери наикратчайшим путем, безо всяких хитростей и подвохов. Облегченно задвинув засов, он обследовал следы крови на косяке и заключил, что левое плечо тени, похоже, разворочено так, что мало никому не покажется. И вряд ли тот, с таким ранением, сможет сколь-нибудь продолжительное время караулить снаружи – ему бы сейчас дай бог доползти до своей норы; да и пусть его уползает! – я, вообще-то, не подряжался ловить восточных суперубийц заместо генерала Чувырлина с его конторой… Кстати, о ранах: неплохо бы мне уже заняться и собственной тож, да и вообще раскинуть мозгами насчет дальнейшего – пока коллеги не вернулись к исполнению служебных обязанностей.
…В столовой наверху мало что поменялось. Парнишка застыл на коленях подле умирающей собаки и беззвучно плакал. Годков ему, пожалуй, тринадцать-четырнадцать, худенький-большеглазый – северный типаж… симпатичный, кстати, парнишка, и смелый… ёлкин пень!! – да это уж не девчонка ли?!
Впрочем, вся эта чепуха тут же откочевала куда-то на дальнюю периферию его сознания, ибо парнишка (девчонка?..) уже наводил (наводила?..) на вошедшего извлеченный из-за пазухи револьвер; советы старших, стало быть, мимо ушей не пропускает, а оружие держит вполне грамотно – двумя руками, да и курок, что характерно, вполне себе взведен…
Медлить тут – с его-то расхристанным видом и залитой кровью разбойничьей рожей – было опасно, и он, плавно-плавно выпустив свой «калашников» из опущенной (по счастью) руки на пол, поднял открытые ладони на уровень плеч:
– Павел Андреевич Расторопшин, к вашим услугам. Генерального штаба ротмистр, военная разведка. С кем имею честь?