Правнук Петра - Алексей Лапышев

Армия не должна быть толпой людей с мушкетами.

Армия — это порядок. Еда. Лошади. Колёса. Порох, который не отсырел. Лекари, которые не сбежали. Офицеры, которые понимают, куда идут и зачем.

И ещё — люди, которые верят, что их не бросят.

— Ты опять думаешь так громко, что даже я слышу, — сказала Анна.

Я повернул голову.

Она ехала в тёмно-синем дорожном кафтане, поверх которого был лёгкий плащ. Сабля висела у седла, пистолет — в кобуре. Вид у неё был вполне воинственный, если не считать нескольких рыжих прядей, вырвавшихся из-под шляпы.

— Я молчу, — заметил я.

— Вот именно. Когда ты молчишь с таким лицом, значит, либо придумываешь реформу, либо собираешься кого-нибудь назначить князем.

— Сегодня я никого не назначаю.

— Неправда. Ты уже мысленно назначил.

— Хорошо. Мысленно — да.

Анна усмехнулась.

— И кто следующий?

— Брянск. Трубецкие.

— Достойны?

Я на секунду задумался.

Вопрос был правильный. Не «древний ли род». Не «сколько у них портретов предков». И даже не «умеют ли они красиво кланяться в Петербурге».

Достойны ли.

— Посмотрим, — ответил я. — Титул — это не награда за то, что прадед однажды вовремя оказался рядом с царём. Это работа. Земля. Люди. Дороги. Школы. Полки. Суд. Торговля. И если князь думает, что ему дали город для дохода и красивой подписи… значит, я ошибся.

— Ты слишком часто говоришь «если я ошибся».

— Потому что могу ошибиться.

— Но не любишь.

— Кто же любит?

Анна чуть наклонилась ко мне, понизила голос:

— А ты не боишься?

Я понял сразу, о чём она.

Не о Брянске.

Не о князьях.

О дороге на запад.

О войне, которая уже висела в воздухе, хотя ещё не началась. О людях в польских землях, которые нас ждали, боялись, ненавидели или надеялись использовать. О тех, кто уже пытался убрать меня в Петербурге. И наверняка не оставил эту мысль.

— Боюсь, — честно ответил я. — Но не за себя.

Анна посмотрела на меня внимательно.

— За нас?

— За всех.

Она ничего не сказала. Только протянула руку и на мгновение коснулась моих пальцев.

Потом впереди раздалась команда, колонна начала сворачивать к опушке, и момент ушёл.

Но тепло её ладони осталось.

_____________________________________________________________________________________

2 мая 1762 года

Утро было тихим.

Лагерь ещё только просыпался: где-то стучали котелками, фыркали кони, ругался обозный, которому ночью опять поставили телегу слишком близко к костру. Над поляной поднимался дым, пахло кашей, мокрой кожей и свежим хлебом.

Я сидел на складном стуле у походного стола и смотрел на карту.

Не потому, что без карты не знал, куда ехать.

Просто карта успокаивает.

На ней всё понятно. Реки — синие. Дороги — тонкие линии. Города — точки. Люди не спорят, лошади не хромают, мосты не проваливаются, а враги не прячутся за чужими улыбками.

Родион подошёл бесшумно, хотя был в сапогах и при сабле.

— Государь.

— Родька.

— Есть дело.

— У тебя всегда есть дело. И обычно оно начинается с того, что кто-то опять решил сделать глупость.

— Нынче нет. Нынче дело хорошее.

Он сел прямо на траву, привычно огляделся. Его новгородцы уже выставили дозоры. Мирон стоял у коновязи, будто просто поправлял ремни, Тихон исчез где-то между обозами, Яков лениво чистил пистолет, но так, чтобы видеть и дорогу, и дальний лес.

Родион кивнул на карту.

— Запад рисуешь?

— Запад сам себя рисует. Я только стараюсь не отстать.

— В Новгород заедешь?

Я поднял глаза.

— В Новгород?

— В Новгород, — упрямо повторил он. — После похода. Не сейчас, ясно. Сейчас у тебя тут и Брянск, и Киев, и поляки, и казаки, которым всё нужно объяснить по три раза. Но потом заедь.

Я усмехнулся.

— Не выгонят? А то у вас, новгородцев, старинная забава была. Не понравился князь — посадили на лодку и отправили искать счастье в другом месте.

Родион не улыбнулся.

— Тебя не выгонят.

Вот теперь я перестал шутить.

Он сказал это тихо, но так, как говорят о вещах, которые давно для себя решили.

— Почему ты так уверен?

Родион пожал плечами.

— Потому что ты не спрашиваешь, как город выжать. Ты спрашиваешь, как ему жить. Это разные вещи.

— Города тоже умеют ошибаться, Родька.

— Умеют. Люди вообще часто ошибаются. Только город помнит дольше одного человека.

Я медленно свернул карту.

— Красиво сказал.

— Не я. Старик один у нас говорил. Рыбак. Бородатый, как леший. Всю жизнь на Волхове прожил. Он ещё говорил: «Не бойся города, государь. Бойся тех, кто хочет, чтобы город боялся тебя».

— Умный был рыбак.

— Утонул.

— Родька…

— В шторм. По делу. Не от политики.

Я не удержался и фыркнул.

Он тоже чуть усмехнулся, но сразу снова стал серьёзным.

— Пообещай, что приедешь.

— Обещаю.

— И во Псков тоже.

— И во Псков.

— И в Смоленск.

— Это если получится, но позже — обязательно. Ты решил мне весь западный край распланировать?

— А кто тебе ещё скажет? Эти твои князья? Они тебе будут кланяться, говорить правильные слова и ждать, куда ветер повернёт. А города… города не кланяются. Они смотрят.

Я встал, подошёл к нему и протянул руку.

Родион посмотрел на неё с лёгким недоумением, потом крепко пожал.

— После похода, — сказал я. — Новгород, Псков, возможно Смоленск. Познакомлюсь с людьми. Не через бумаги. Сам.

Родион кивнул.

— Поверь просто. Новгород станет