Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Я опередил дивизию, промчавшись на крымском дилижансе из Симферополя по шоссе, возведенном еще при Воронцове. Не смог усидеть на месте.

Поспел как раз к тому моменту, когда союзники все ж таки двинулись от берега после короткой разведки. Они были уверены, что вдвое превосходят отряд Семякина и не решились оставить его в тылу.

На то и был расчет.

Им даже позволили разбить передовые части и углубиться на пару верст вглубь Керченского полуострова.

Когда уткнулись в нашу линию, протянувшуюся дугой вдоль возвышенностей, остановились. Ждали подвоза артиллерии, выгрузки турецкой конницы.

Гремели пушки. Разрывы накрывали наши ложементы, раскидывая туры с песком.

Наши батареи огрызались беглым огнем.

Был ясный солнечный день. Майский ветерок приятно ласкал лицо и отгонял дым, мешавший рассмотреть подробности. С наблюдательного пункта Семякина маневрирующие колонны в красных мундирах были видны как на ладони.

— Прощупывают наши фланги, — пояснил Семякин. — Прикрываются шквалом огня, но действуют абы как. Не привыкли к «энфилдам», практики мало. Полигоны на Мальте не в счет. Напрасно их сразу в бой погнали. Сейчас мы их на этом поймаем.

На моих глазах разыгралась драматическая коллизия. Из окопов и примыкающих к ним впадин и овражков выплеснула темно-зеленая волна русских мундиров. Солдаты не маршировали, а бежали, стремясь поскорее добраться до врага.

— Мне Лабынцев подсказал, — замедленно пояснил Семякин. — Если быстро сближаться, британцы не успевают менять прицел и палят выше…

Залп!

Ровные линии «ростбифов» окутались дымом. Упал наш пехотинец, другой, целый взвод. Пулей выбило из седла офицера. Закачалось знамя Белевского егерского полка. С визгом пронеслась картечь, сея смерть.

Добежали. Ударили в штыки. Все смешалось в пороховом дыму, лязге стали, предсмертных стонах, яростных воплях и тяжелом свисте снарядов.

Шотландцы справились, показали характер.

Белевцы не выдержали. Отступили.

Им на помощь подоспели спешенные донцы из 53-го полка.

Шеренги снова столкнулись, да так плотно, что двух офицеров-противников прижало толпой друг к другу и они не смогли обменяться ударами. Из этой кучи-малы вырвалась израненная лошадь и, с трудом переставляя ноги, потащилась в нашу сторону.

Все качалось на тонкой нитке, постепенно скрываясь в густеющих на глазах клубах пыли. К англичанам спешили подкрепления. Наш правый фланг оказался под угрозой полного разгрома.

— Сыны! — сурово окликнул Семякин своих старших сыновей, Константина и Романа, юношей 18 и 16 лет. — Ступайте в Таврический батальон и помогите им поддержать товарищей.

Я не посмел вмешаться. Выбор отца — это выбор отца.

Помощь от Таврического батальона запоздала. Из рукотворной песчаной бури выныривали темные фигуры и бежали к нашим окопам — все больше и больше.

Вскоре показались и красные мундиры — не ровной шеренгой, а мелкими кучками, как куски льда, выстоявшие в круговерти снежной бури. Они преследовали разрозненные группы отступавших, не подозревая о надвигающейся смертельной опасности.

— Это Реад! — весело крикнул я, указывая на новую пылевую завесу, стремительно мчащуюся в тыл англичанам.

Неизвестно, кто командовал десантом — кажется, не отошедший от контузии гвардейский генерал Колин Кемпбелл. Быть может по причине своего ранения, а быть может от растерянности, но вовремя сориентироваться он не успел.

Прикрывавшую фланги турецкую кавалерию реадовцы смели как пушинку. И пришло время славной охоты.

Уланы с пиками против не успевшей выставить каре пехоты — это нечто ужасное, от них нет спасения. Все поле боя покрылось бегущими фигурами англичан. Многие падали на землю и притворялись мертвыми. Артиллеристы бросили орудия и, запрыгнув на лошадей, спешно улепетывали в сторону моря.

Сумятицы добавили свежие турецкие таборы, стоявшие в резерве. Они, не вступив в бой, побежали сломя голову к спасительным шлюпкам. И вскоре берег Камыш-бурунской бухты напоминал картину «Последний день Помпеи» — мечущиеся толпы, взывающие к небесам.

Руки потерявших подобие дисциплины солдат тянулись и к кораблям.

Но что могли поделать боевые фрегаты? Не стрелять же по своим… Как выцелить в этой толчее носившихся русских казаков, азартно рубящих всех, кто подвернется? Как вытащить несчастного старика Кемпбелла, которого затоптали собственные солдаты?

— Полный разгром, — удовлетворенно заключил Семякин, складывая подзорную трубу.

— Ты слышишь стрельбу? — обеспокоенно повернулся я в сторону Керчи.

— Так два дня уже по городу бьют.

Семякин после Балаклавы был туговат на одно ухо и не различил, что звуки пальбы сместились к северу.

— Кажется, пришел черед Еникале, — предположил я, втайне надеясь, что у Истомина все под контролем.

— Был бы жив Войнилович, хотел бы я, чтоб погадал мне на картах. Чтобы узнать, выкарабкаюсь с того света или нет, — замотанный как мумия в бинты Николай Андреевич Реад, кажется, не собирался умирать. Заботливо уложенный на подушки в дилижансе, он болтал не переставая, словно решил меня утопить в словесном поносе.

Генерал от кавалерии не мог не затесаться в первые ряды атакующей легкой дивизии со всеми вытекающими последствиями — от картечины в бедре до удара хлыстом по лицу, чуть не лишившим его глаза. Вдобавок он еще сверзился с убитого под ним коня и здорово расшибся. Но бодрости не утратил.

— Кто таков этот Войнилович? — спросил я, чтобы оказать любезность генералу, заслужившему мою искреннюю благодарность.

Атака его дивизии при всем ее сумасбродстве и хаосе сыграла решающую роль в разгроме англо-турецкого десанта. Героическое отражение гренадерами штурма Еникале тоже способствовало отступлению вражеской эскадры, но в куда меньшей степени. После феерического провала в Камыш-бурунской бухте союзники подрастеряли энтузиазм. Реада можно и потерпеть.

— Полковник Войнилович из гусарского веймарского полка, — пояснил Николай Андреевич с таким видом, будто речь шла как минимум о Денисе Давыдове. — О, это был редкостный тип. В Харькове до войны составил себе такое renome, что у него даже боялись гадать. Не то искусный шарлатан, не то глубокоученый физиономист.

— Ты сказал «был»…

— Да, его зарубили англичане под Балаклавой в прошлом году.

— Печально.

— Не стоит внимания, — отмахнулся Реад. — Под Альмой постыдно простоял с двумя эскадронами за бугром.

— Я тебе и без гадалки скажу, что тебя ждет.

— Ооо! — восхитился Реад.

— Тебя заштопает Пирогов, а после получишь орден Святого Георгия Победоносца 2-й степени.

Восхищенный Реад откинулся на подушки и замер с блаженным видом.

О наградах мне стоило серьезно подумать. Семякин — само собой, но как вознаградить Истомина? Его по уму надо бы наказать. И одновременно тоже наградить.

Ведь он вот что исполнил. Изобразил поломку парохода «Бердянск» на глазах у союзной эскадры (уверял меня, что и в самом деле сломался подшипник вала левого цилиндра). Корабль неловко маневрировал, опасно сблизившись с винтовом шлюпом «Миранда», которым командовал сын самого адмирала