Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин
Беда Николая Николаевича была в том, что гвардия двенадцатого года была не та, на какую он рассчитывал. За шесть мирных, спокойных лет, без кровавого пятого года, без расстрелов, без столыпинских судов, армия отвыкла думать о себе как о силе против народа. Молодые гвардейские командиры, которым он это говорил, выслушали его — и большинство промолчали, а двое после совещания пришли. Один — к военному министру. Другой, что важнее, — прямо ко мне, через Кондратенко, которого вся армия знала и которому доверяла.
Этот второй офицер, молодой полковник-семёновец, сказал Кондратенко прямо: «Роман Исидорович, мне великий князь предлагает участвовать в деле против государя под видом защиты государя. Я в этом участвовать не буду. Я присягал государю, а не великому князю. Что мне делать?» Кондратенко привёл его ко мне.
Я полковника выслушал. Потом сказал ему одно:
— Полковник. Вы поступили как должно. Идите служить и молчите. Никому об этом не говорите, кроме тех, кому уже сказали. Государю об этом доложат без Вас, по другой линии. Ваше дело — забыть этот разговор и служить. Я Вам обещаю: Вас в этом деле не помянут ни единым словом. Вы чисты.
Полковник ушёл. Кондратенко остался.
— Николай Иванович. Что Вы будете с этим делать?
Я подумал.
— Ничего громкого, Роман Исидорович. Это самое важное. Никакого ареста, никакого суда над великим князем за военный заговор, никакого шума. Если мы сделаем из этого военный заговор, мы дадим Николаю Николаевичу ровно то, чего он хочет, — мученический ореол, гвардейскую легенду, повод для раскола в армии. Мы это сделаем тихо.
— Как тихо?
— Я доложу государю сам. Государь вызовет Николая Николаевича лично, с глазу на глаз, без свидетелей. И скажет ему одну вещь: «Дядя, я знаю». Без угроз, без следствия. Просто — «я знаю». Этого хватит. Человек, чья фронда раскрыта в зародыше, чьи гвардейцы сами на него донесли, перед которым стоит государь и говорит 'я знаю" — этот человек складывает руки сам. Ему некуда деться. За ним никто не пошёл.
Так и вышло.
Государь вызвал Николая Николаевича в середине октября. О чём они говорили вдвоём, я не знаю точно — государь мне передал только суть. Он сказал дяде, что знает о собрании гвардейских командиров и о словах, какие там говорились. Он не угрожал. Он сказал: «Николай Николаевич, я тебя люблю и я тебя не трону. Но ты выйдешь из всех военных должностей и уедешь в свои имения, и больше в Петербурге по военной части тебя не будет. Это моё условие, и оно мягкое. Прими его и живи спокойно». Николай Николаевич принял. Он подал прошение об отставке со всех постов «по состоянию здоровья» и уехал в имение. По делу присутствия он прошёл отдельной строкой, без обвинения в заговоре, — только косвенным укрывательством, с лёгким взысканием. О военной фронде в материалах присутствия не было ни слова. Её не стало в истории. Она растворилась.
Это был, может быть, самый тонкий ход всего двенадцатого года: превратить военный заговор в ничто, не дав ему ни ареста, ни суда, ни легенды. Я этим тихо гордился. Громкая победа над фрондой создаёт фронду. Тихая — уничтожает.
Безобразова и Абазу судили отдельно.
Этих я отделил намеренно. Они были не великие князья, а дельцы — те самые, что в начале века втянули Россию в дальневосточную авантюру через корейские концессии. Их я не хотел смешивать с княжеским делом, чтобы не дать защите Владимировичей довода «нас судят вместе с какими-то аферистами, значит, и обвинение аферистское». Их дело шло своим, обычным судебным порядком, без чрезвычайного присутствия, без аристократических оговорок. Их осудили за казнокрадство и злоупотребления к тому, к чему осуждают дельцов: к конфискации и тюрьме. Без всякой пышности. Это было справедливо и неинтересно.
Приговор присутствия был объявлен пятнадцатого ноября.
Кони его готовил долго, выверяя каждую формулировку. Я приговор увидел за день до объявления — Кони прислал мне его с Сосо, не для правки, а для сведения, как стороне, собравшей материалы. Я в нём не изменил ни слова. Менять было нечего. Это был приговор закона, а не мой.
Кирилл, Борис и Андрей Владимировичи признавались виновными в действиях, нанёсших ущерб государственным интересам, и в незаконном личном обогащении. По каждому — конфискация одного, наиболее крупного, имения в пользу казны. По каждому — домашний арест в оставшихся имениях с запретом выезда за границу. Никакого лишения титулов и звания членов Дома — это присутствию было неподсудно, это оставалось за государем и за Домом. Никаких казней. Никакой тюрьмы.
Сандро — установление вины в малом, содействие следствию, без взыскания.
Николай Николаевич — косвенное укрывательство, лёгкое взыскание, без упоминания о фронде.
Это было ровно то, к чему я шёл. Не кровь. Не мученики. Не разорённые дотла семьи, готовящие месть детям. А ясный, документированный, законный приговор: вы украли и предали, вот доказательства, вот наказание, соразмерное вине, — и живите дальше под арестом и без украденного.
В тот вечер, когда приговор был объявлен, Сосо пришёл ко мне поздно. Он был измотан тремя месяцами работы, но в нём было что-то ещё — то, чего я в нём раньше не видел в такой мере. Какая-то тихая, твёрдая удовлетворённость.
— Всё, — сказал он, садясь. — Кончилось. Кони меня сегодня отпустил. Сказал… — Сосо помедлил.
— Что сказал?
— Сказал: «Иосиф Виссарионович, Вы три месяца давали мне факты и ни разу не дали мне приговора. Ни разу не тянули. Я Вас за это уважаю. Из Вас, если Вы пойдёте по этой дороге, может выйти государственный человек большого толку. А можете и пропасть — это в Вас тоже видно. Дай Бог Вам первого». — Сосо посмотрел на меня. — Он то же самое во мне увидел, что и Вы. С первого взгляда. За три месяца.
Я кивнул.
— Кони видит людей насквозь. Я Вам говорил.
— Видит, — сказал Сосо. И замолчал надолго.
Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. Я за эти три месяца понял про себя одну вещь, и я