Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Крови нет, — сказал Мезенцев. Просто констатировал, для себя.

— Пока держалка затянута, нет. Теперь смотрите дальше, это стоит того.

Я расширил рану вниз и нашел место разрыва. Щепа порвала артерию наполовину, рваным лоскутом. По всем руководствам этого времени сосуд полагалось перевязать наглухо, выше и ниже, и забыть. Человек бы выжил, скорее всего. А рука бы осталась без магистрального притока, и с хорошей вероятностью через неделю мы бы ее ампутировали по локоть, а то и выше. Молодому парню, двадцати лет, на всю жизнь.

А можно сделать иначе.

— Самую тонкую иглу, — сказал я. — Круглую, из малого набора. И тончайший шелк. Кузьма Лукич, нитку протяни через ланолин, всю, от края до края.

— Через ланолин? — не понял фельдшер.

— Жирная нить меньше рвет стенку, и кровь на ней не так свертывается. Делай.

Дальше пошла работа, о которой рассказывать дольше, чем ее делать, хотя делать ее страшнее всего на свете. Стенка артерии тонкая, скользкая, живая. Стежки нужны крошечные, через все слои, край в край, часто. Я шил, почти не дыша, но слышал за спиной дыхание Мезенцева. Он стоял близко, заглядывал и молчал. Восемь стежков. Девять. Десять. Узелки в сторону от просвета. Все.

— Ослабляю держалку. Тампоны наготове.

Я отпустил петлю. Артерия наполнилась, дрогнула, по ней прошла волна. Шов набух, на нем выступили две темные капли, повисели и остановились. Больше не выступило ничего. Шов держал. Я подождал десять ударов пульса, потом еще десять. Сухо.

— Кисть посмотрите, — сказал я, не оборачиваясь.

Кузьма Лукич взял руку раненого.

— Розовеет, Вадим Александрович. Теплая становится.

На лучевой артерии, у запястья, прощупывался пульс. Слабый, но живой, по восстановленной трубе. Я вытащил из-под артерии держалку. Нашел при помощи синьки и вычистил остатки дерева, промыл полость пенициллиновым настоем, оставил марлевый выпускник и стал зашивать послойно. Обычная штопка, после сосудистого шва она идет как отдых.

Инструменты я бросил в таз и только тогда разогнулся. Спина затекла, надо сказать. Мезенцев стоял по ту сторону стола. Пенсне он держал в руке, смотрел на раненого, и лицо у него было растерянное.

— Рука будет действовать, — сказал я. — Перевяжите его, Кузьма Лукич, и в чистую землянку. Дальше по схеме.

— Вы сшили подключичную артерию, — произнес Мезенцев. — Конец в конец… нет, боковым швом. Шелком через ланолин. — Он говорил медленно, точно переводил с чужого языка. — Я читал прошлым годом реферат… француз, Каррель, опыты на сосудах у животных. Это считается делом будущего. Отдаленного будущего, милостивый государь!

— Будущее наступает быстрее, чем пишут рефераты. Особенно на войне.

Он надел пенсне, снял, протер платком, снова надел. Руки у него слегка дрожали.

Уезжала комиссия под вечер. Повозки уже стояли запряженные. Мезенцев вышел из отведенной ему землянки в шинели, с той самой папкой, и направился ко мне. Лихарев неспешной походкой подошел к нам.

— Господин зауряд-врач. — Инспектор остановился в двух шагах и заговорил официальным голосом. — По итогам произведенной проверки заявляю следующее. Обвинения в расхищении казенного имущества я снимаю. Полностью. Имущество израсходовано… — он запнулся на секунду, подбирая слово, — целесообразно. Отчетность найдена мною в образцовом порядке. Ходатайства о вашем отстранении не будет.

— Однако. — Мезенцев поднял палец. — Ваши методы, милостивый государь. Странный уголь. Вливания под кожу ведрами. Лед к голове и жар к ногам. Плесень эта ваша, прости господи, дьявольская. Шов на артерии, наконец. Все это переворачивает очень и очень многое из того, чему меня учили и чему я сам учил других. Так вот-с. Я требую, слышите, требую, чтобы обещанный вами научный труд был написан. Подробно, с историями болезни, с методикой, с цифрами. Каждая процедура, каждый раствор, каждый шов. Подробнейше! Я лично представлю его в управление и добьюсь, чтобы его читали не столоначальники, а профессора. Если вы правы, об этом обязана узнать вся военная медицина. А если ошибаетесь, пусть вас разбирают равные вам, а не следователи. Обязуетесь?

— Обязуюсь. Мне самому это нужно, господин статский советник. Больше, чем вам.

— Не уверен, — сухо сказал он. Потом повернулся к повозке, помедлил и добавил вполголоса:

— Двое после прободения. Я это видел своими глазами и все никак не поверю. Прощайте, Дмитриев. Пишите ваш труд, и быстро.

Повозки тронулись и потянулись к дороге, конвой пристроился по бокам.

Стрижак стоял у крайнего поста, смотрел им вслед из-под ладони и хмурился. Я подошел. Он покосился на меня, вздохнул и сплюнул.

— Эх, ладно. Уехал, и черт с ним. Целый уехал, и целый приедет. Заметьте, ваша воля исполнена. — Он помолчал и добавил с искренним сожалением: — Но по роже дать все-таки надо было. Хоть разок. Для порядку.

* * *

Труд я начал писать той же ночью, пока злость на господина инспектора еще держала в тонусе. Она плохой советчик в операционной, а вот за письменным столом самое то. Не дает бросить на середине и лечь спать… хотя спать очень хотелось.

Сначала шапка. Она в казенной бумаге половина дела.

Мезенцев требовал труд, получается, для себя. Но писать бумагу лично статскому советнику глупо. Кто он вообще такой, черт побери? Лучше иначе.

«В Главное Военно-Медицинское Управление. На рассмотрение Военно-медицинского Ученого комитета».

Пусть теперь попробуют не прочитать. Ниже пошло название, и над ним я просидел довольно долго.

«Опыт купирования эпидемической вспышки Typhus abdominalis в полевых условиях маньчжурского театра военных действий с применением интенсивной гидратации, а также методы оперативного лечения перитонита и ранений магистральных сосудов». Зауряд-врач В. А. Дмитриев.

Длинно, зато честно. Все на месте, ничего лишнего. И латынь для солидности, куда без нее. Пусть видят, что мы «и по-латинскому могём».

Дальше начиналось самое интересное. Здесь принято писать труды слогом душещипательным, как повесть в журнале. «Смеркалось. Поступил ко мне больной Н, и было ему худо, и метался он в жару, и стоял над ним лекарь в тяжком раздумье».

Читать это интересно, а пользы ноль. Найди здесь лечение, попробуй.

Я решил писать иначе. Так, как через сто лет будут писать все. Сначала вводная часть, зачем и о чем. Потом методы, что и как делалось, с цифрами. Потом результаты, кто выжил и кто нет (да, это