Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

Примерно так же, хотя и с легкой тенью тревоги, я рассуждал о судьбе флота. Та недавняя, ошеломляющая победа над британской эскадрой, тот поистине триумфальный приход взятых нашими моряками призов в порты, триумфальное возвращение части нашей армады во главе с генерал-адмиралом Крюйсом… Все это дало такой невероятный, пьянящий толчок к развитию флота, какого не добилась бы ни одна самая суровая административная мера. Морская болезнь, в хорошем смысле этого слова, охватила империю.

Появился Морской Фонд, куда многие скидывают деньги, чтобы строились корабли. Строится еще две крупных верфи в Кронштадте, одна в Риге, одна еще и Петербурге. Они способны строить линкоры. Уже пятная верфь начинает работать в Крыму. Я даже не знаю, а нужно ли нам столько… Но тут нельзя ничего делать против флота, например тормозить строительство кораблей. Меня не поймут, народ растеряется и смутится таким подходом.

А вот промышленный переворот… Тот самый рывок, который сейчас, в этих прокопченных стенах, еще не был понят абсолютно никем. Массовое производство штуцеров благодаря механическим нарезам стволов и другим машинам — как исключение.

Никто не думает о механизации в полной мере. Кроме, может быть, меня и узкого круга тех немногих людей, в головы которых я раскаленным железом вбивал его жизненную необходимость. Это была та хрупкая сфера, которая рухнет, задохнется и обратится в прах, как только затухну я.

Я не питал иллюзий. Я не был уверен, что мой наследник до конца впитал ту исступленную страсть к механике и макроэкономике, которая сжигала меня изнутри. Да, он знает азы. Как хороший, прилежный ученик, вызубривший урок. Но в нем нет искры к производству и механизмам. Он пока нисколько не новатор, чтобы иметь смелость ломать старое, вносить собственное, чтобы поистине, до дрожи в руках, болеть этим делом.

Даже там, в просвещенной Европе, промышленная революция еще только-только зарождалась, вызревая в умах одиночек. И потому прямо сейчас в наших руках был колоссальный, исторический шанс, который мы не имели права выпускать. Шанс не догнать их — шанс опередить время.

— Господа… все, больше не говорим… Пришло время делать! Закладывайте сразу четыре таких завода с паровым приводом. Я заплачу из своего личного кармана, — сказал я.

— Пять паровых макины? Сладите ли? — спросил Ганнибал, но не у меня, у Нартова.

— До весны будет дюжина. С такими артелями, да помощниками… и более можно, — сказал Нартов.

— Первый завод будет ставится по производство паровиков, — напомнил я.

— Сделаем, государь. Нынче все нам по плечу, — сказал Нартов, а Ганнибал закивал своей темной головой в знаке согласия с Главным инженером России.

В двухдневном переходе до Белграда, западнее условной валашско-сербской границы.

5 ноября 1726 года.

— Они предали нас! — голос Милоша Кобылича сорвался на хрип, полный первобытной, неподдельной ярости. Он с силой выбросил сжатый кулак в сторону невидимой границы. — Габсбурги, имперцы вновь отдают наш Белград на поругание османам! И не только Белград. Братья! Или сейчас, или уже никогда!

Внизу, у подножия, на склоне, на гребне, везде у холма, чьи пологие склоны образовывали подобие гигантского природного амфитеатра, творилось форменное безумие. Сотни уважаемых сербов, полевых командиров, старейшин и простых гайдуков гудели, словно растревоженный улей. Буря, бушевавшая сейчас и в душе лидера партизанского движения Милоша Кобылича, мечтающего о возрождении независимого Сербского королевства и Православного союза с Россией, зеркально отражалась в этой бурлящей, разъяренной толпе.

Далеко не все внизу были готовы сходу броситься в ту отчаянную, пахнущую порохом и кровью авантюру, к которой призывал их вождь. Однако в последнее время чувство растоптанного национального достоинства обострилось до предела.

Большинство мужчин и женщин сербских кровей, да и представители других, более малых народов Балканского полуострова, словно получили мощнейший разряд молнии. И этот разряд их не убил — он наполнил их вены кипящей энергией, жаждой возмездия и свободы. Ну и оружие… оно рекой потекло. Чаще всего старое русское, но это было все равно порой лучше, чем владели тыловые турки.

Так что успехи, да еще и русские наставники им способствовали, не заставили себя ждать. Целые небольшие городки брали партизаны, мстили туркам, тем, кто их поддерживал. Немало грязи в этом всем было. Но оставалось место и для исторической справедливости, для мести турецким поработителям.

Милош — человек, известный многим как личный друг русского царя Петра Алексеевича, и тот самый вожак, благодаря чьей стальной воле партизанское движение вообще обрело плоть и превратилось в грозную силу, — вдруг замолчал. Он тяжело дышал, глядя на море огней и лиц.

Он сказал всё, что мог, и теперь отчаянно пытался обуздать собственные эмоции. Горячему, рвущемуся из груди сердцу нужен был холодный, расчетливый разум. Если дать волю гневу, можно наговорить и наделать непоправимых глупостей. Собравшейся, напуганной предательством толпе нужно было дать выговориться, выплеснуть яд сомнений, чтобы затем окончательно и бесповоротно выбрать одну-единственную линию судьбы.

— Мы не можем действовать в отрыве от австрийцев! А они потерпели поражение! Нас много, если прятаться в лесах и бить трусливых охранников. Но не янычар, не других воинов османов, — наконец, прорезав общий гвалт, истерично выкрикнул кто-то из темноты. — Мы проиграем армии, даже если выигрывали до этого всех.

Этот голос озвучил главную страшилку, витающую в воздухе, и сформулировал вторую, трусливую альтернативу для партизан и самого существования Сербии — смириться и ждать.

Лицо Милоша исказилось. Он рванулся было к краю обрыва, набирая в грудь воздуха для гневной, уничтожающей отповеди…

— Мой друг, не надо, — тяжелая, как мельничный жернов, рука легла на плечо серба.

Русский полковник Корней Чеботарь мягко, но непреклонно одернул его.

Как же счастливы был Чеботарь, когда Стрельцов указал ему на такие вот возможности сотрудничества с сербскими партизанами и посоветовал уйти с перевалов, зима на которых была бы ужасной. А тут, даже в начале ноября, когда в Петербурге снег, было тепло, приятно.

Так и воевать можно. Чем собственно прибывший на собрание сербов Чеботарь и собирался заниматься.

— Не показывай, то ты взбешен. Ты уверен. Обо мне в последний счет скажешь… все будет, как нужно, как мы с тобой договорилось, — сказал Корней.

Кобылич — человек, свято веривший, что в его жилах течет кровь того самого славного Милоша