Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Будто вместе с последним лакеем, тихо прикрывшим створку, из комнаты вышло всё лишнее: церемонии, вежливые улыбки, поздравления, надежды на красивую речь и лёгкие решения.

Политика закончилась.

Началась подготовка.

Панин разложил на длинном столе карты западных губерний, Малороссии, польских земель и степных границ. Бумага была испещрена тонкими линиями дорог, отметками гарнизонов, почтовых станций, речных переправ и городов. На некоторых местах стояли маленькие свинцовые грузики — там, где находились чужие войска, неспокойные шляхетские роды или люди, чьи обещания пока ничего не стоили.

Он провёл пальцем от Варшавы к Киеву.

— Польские магнаты волнуются, государь. Но не все одинаково. Радзивиллы выжидают. Они слишком богаты и слишком осторожны, чтобы делать ставку раньше времени. Сапеги считают — людей, деньги, возможные выгоды. Потоцкие, как обычно, спорят между собой и больше думают о том, как не дать усилиться соседям. Чарторыйские смотрят на Вену и Париж.

— А сведения о поездке в Киев?

Панин чуть кивнул.

— Уже ушли. Не только в Варшаву. В Кёнигсберг, Вену, Берлин, Константинополь. Возможно, и дальше. В Петербурге слишком много людей умеют говорить, когда им кажется, что они говорят тихо.

— И?

— Они понимают, что император не поедет один.

Я посмотрел на карту.

— Правильно понимают.

Воронцов, стоявший у окна, откуда был виден серый мартовский день и крыши Петербурга, добавил:

— Австрийцы будут наблюдать. Не вмешаются сразу, но будут внимательно считать, сколько войск двинется на юг и запад. Пруссаки — тоже. Король Фридрих не любит неожиданностей, особенно тех, что происходят слишком близко к его границам. Французы попытаются узнать, связан ли поход с Семилетней войной и не готовим ли мы новую расстановку сил в Европе. Англичане, вероятно, станут искать торговую выгоду.

— Пусть ищут. — Сказал я. — Нам тоже деньги не помешают.

Воронцов усмехнулся уголком губ.

— Это, государь, редкая внешнеполитическая доктрина. Простая и вполне понятная.

— Самые лучшие доктрины обычно такие.

Бек-Черкасский доложил по своим направлениям. Он говорил мало, без лишних слов, но каждое его слово ложилось точно на место.

— Польские гарнизоны на подконтрольных землях пока не двигаются. Шляхта шумит. На сеймиках произносят речи, пишут письма, вспоминают старые права и древние обиды. Но открыто войска не собирают. Люди ждут, что вы скажете в Киеве.

— Значит, будем говорить так, чтобы услышали и в Варшаве.

— И в Стамбуле, — негромко заметил Юсупов.

— Особенно в Стамбуле.

Долгоруков поднялся и склонился над картой. Его ладонь легла на Киев, потом переместилась к северу и западу, отмечая маршруты движения.

— В Киеве вас будут ждать гусарский полк, драгунский и два пехотных. Не слишком много, если смотреть на цифры. Но достаточно, чтобы показать: это не прогулка, не охота и не торжественный выезд.

— А дальше? — Спросил я.

Румянцев ответил спокойно, будто речь шла не о границах империи, войсках и чужих интересах, а о давно распланированной работе.

— Я немедленно отправляюсь в Кёнигсберг. Приму командование местными войсками, проверю состояние гарнизонов, складов и береговой обороны. Долгоруков временно прикроет Петербург и западные гарнизоны. Люди для связи с Москвой и Киевом уже определены. Почтовые цепочки усилят.

— Хорошо.

Шереметев подхватил, не дожидаясь паузы:

— Я выдвигаюсь в Москву. Там тоже надо, чтобы было спокойно. Не внешне — внутри. Московские рода умеют улыбаться государю, но каждый при этом думает о собственной памяти, древности и праве быть услышанным. Василий Михайлович прикроет столицу. А Юсупов, если не против, поедет с вами. Заодно увидится с земляками.

Несколько человек усмехнулись.

Юсупов медленно поднял бровь.

— Разумеется, поеду. Если государь позволяет мне не только видеться с земляками, но и разговаривать с ними без лишних придворных посредников.

— Позволяю.

— Тогда по моему направлению пришли подтверждения.

Он развернул лист, исписанный ровным почерком.

— К середине мая в Киев прибудут старшины с дружинами. Казанские и астраханские татары, калмыки, башкиры, ногайцы. От младшего и среднего казахских жузов также обещаны люди. Не все, кого они могли бы выставить, но лучшие из тех, кого сочли правильным прислать. От старшего жуза — наблюдатель. Пока один.

Я посмотрел на него.

Потом — на Долгорукова.

— Сколько?

Румянцев ответил:

— Три, возможно четыре тысячи всадников. Если весенняя распутица не задержит часть отрядов. Лёгкая конница, люди привычные к дальнему переходу. Вооружение разное, но плохих бойцов среди них не ждём.

Я улыбнулся.

Аня, сидевшая рядом, незаметно сжала мою ладонь под краем стола.

Она тоже понимала, что дело было не только в числах. Люди, которых ещё недавно приучали считать окраинами, степью, дальними землями и чужими обычаями, собирались ехать не просителями и не наёмниками.

Они ехали как часть общего дела.

Черкасский сказал:

— Черкесы будут. И люди из Дагестана. Немного, но полтысячи соберём. Не на парад приедут. У каждого найдётся родня, кровь или память, связанная с войной. Но я ручаюсь за тех, кого приведу.

— Я знаю, — ответил я.

Ефремов поднялся следом.

— Казаки будут. Дон и Гетманщина — по тысяче. Сибирь, Урал, Оренбург, Волга, Запорожье и Слободы — по три сотни. Старшины и атаманы — тоже. Некоторые старые люди сперва ворчали. Говорили, что зовут их не по старому обычаю, не через привычные канцелярии. Но потом согласились.

— Почему?

Ефремов улыбнулся.

— Сказали: если сам государь едет в Киев, грех не посмотреть, что из этого выйдет.

— Здравое любопытство.

— Итого? — Спросил я.

— Ещё около четырёх тысяч. Плюс люди, которые сами пристанут по дороге, если позволим.

— Пока не позволим. Добровольцев — только через старшин, с учётом и оружием. Нам не нужна толпа, даже если она кричит правильные слова.

— Уже распорядился, — кивнул Ефремов.

На мгновение я увидел всё это не на бумаге.

Степь.

Кони, идущие широким строем под ветром.

Разные лица. Разные языки. Разные молитвы, песни, привычки, одежда и оружие.

Казачьи пики рядом с саблями татарской конницы. Черкесские клинки. Башкирские луки. Русские пушки. Гвардейские барабаны. Сибирские охотники. Люди, которые ещё недавно могли встретиться лишь в споре, на торге или в стычке на дальнем тракте.

И одно войско.

Не одинаковое.

Единое.

— Хорошо, — тихо сказал я.

Голицын, ожидавший своей очереди, выпрямился.

— Эскадра почти готова. Идёт последнее слаживание. Курсовые орудия установлены, часть уже прошла пристрелку. На кораблях пополнены запасы пороха, ядер, воды и провианта. Моряки ворчат, как положено морякам перед выходом, но это значит, что всё идёт правильно. В мае выйдем в море, доставим Румянцева к месту службы и проведём учения.

— Немного поплаваете? — Спросила Аня.

Голицын улыбнулся.

— Если позволите, государыня, постараемся, чтобы враги подумали, будто мы не просто плаваем.

— Позволяю, — серьёзно кивнула она. — Только корабли потом верните.

— Постараемся вернуть и корабли, и врагам их дурное настроение.

В зале тихо рассмеялись. Смех был коротким, но нужным. Иногда людям необходимо напомнить, что они всё ещё живы, даже