Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

— Слушаю.

— Если у меня в Думе пойдёт жёсткая работа, и мне придётся принимать решения, которые Вам покажутся резкими, Вы будете против?

— Пётр Аркадьевич. Я Вам отвечу прямо. Если Ваши решения будут резкими по форме, но разумными по существу, я Вас буду поддерживать. Если они будут резкими и по форме, и по существу, я Вам буду возражать. У меня к Вам в этом отношении одна простая просьба: советуйтесь со мной до решения, а не после. До решения я Вам товарищ. После решения я Вам трудный собеседник.

Столыпин подумал. Кивнул.

— Принимаю. Я с Вами буду советоваться.

— Спасибо.

Мы выпили чая. Куропаткин у окна молча кивнул в знак согласия. Минут через двадцать Столыпин встал, пожал нам руки, ушёл.

Я с Куропаткиным остался в кабинете.

— Алексей Николаевич. Что Вы думаете?

— Я думаю, Николай Иванович, что у Вас сегодня началась новая работа. У Вас в плане был Витте. Теперь у Вас в плане Столыпин.

— Это правда.

— И эта работа будет тяжелее предыдущей.

— Тоже правда.

Мы помолчали.

— Николай Иванович. Я Вам одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Я Вас сегодня в этом кабинете впервые увидел в роли. У Вас прежде была роль приамурского генерал-губернатора, и Вы её играли хорошо. Сегодня у Вас другая роль. Вы у государя превратились в человека, к которому обращаются по крупному. Я Вам это говорю не для лести, а для предупреждения. У Вас в этой роли работа другая. У Вас в ней меньше места для собственных решений и больше места для аккомпанемента чужим решениям. Это, может быть, Вам не сразу понравится.

Я посмотрел на Куропаткина.

— Алексей Николаевич. Спасибо за предупреждение.

— Принимайте.

Мы пожали руки. Я ушёл.

В тот же вечер я в доме Витте поднялся к себе в кабинет. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Восемнадцатое мая. Столыпин принят государем. Я с ним говорил. У него есть своя голова и своё представление о деле. Я с ним буду работать. У меня в Петербурге пошла новая работа. Я в ней по предупреждению Куропаткина буду аккомпанировать. Я к этому не привык».

Закрыл тетрадь.

Подошёл к окну. За окном был майский Петербург, длинный, светлый, в сумерках, какие в северных городах бывают только в эти недели. Над Невой висели чайки. На набережной у Зимнего стояла гуляющая публика.

Я подумал, что у меня сегодня в Петербурге пошёл второй месяц. У меня впереди ещё двадцать пять дней до конца мая. После них июнь с думской работой при Столыпине. Потом июль и август. В августе у меня съезд социал-демократов в Финляндии, к которому Гольдман обещал мне устроить личную встречу с Лениным. До этой встречи у меня будет три летних месяца петербургского аккомпанемента.

Я к этому был не готов. У меня в моей хабаровской привычке работа всегда была самостоятельная. Я там был старший, и у меня обыкновенно решения принимались мной. В Петербурге у меня старший не я. У меня старший государь. У меня рядом Столыпин со своей собственной программой. У меня в Думе кадеты и социал-демократы, с которыми у меня свои сложности. У меня дома у меня Витте, который через два-три месяца переселится в свой подмосковный дом и оставит меня в его доме одного.

Я в этом непривычном положении должен провести два года. По расчёту. Два года, в которые у меня не будет крупных моих собственных шагов. У меня будут только шаги аккомпанемента. И в этих шагах мне нужно будет не сорваться, не сделать резких движений, не настоять на своём против Столыпина, не настоять на своём против государя. У меня сейчас задача выдержки.

Это меня не пугало. Это меня настораживало.

Я закрыл окно. Сел в кресло у камина. Артемий принёс самовар.

— Артемий.

— Ваше высокопревосходительство.

— Ты в Петербурге обживаешься?

— Обживаюсь.

— Как тут с пищей?

— Тут с пищей по-городскому. Я у кухарки Виттевской научился пироги с капустой делать на хабаровский лад. Она у меня просит рецепт.

Я улыбнулся.

— Хороший Ты человек, Артемий.

— Я-то обыкновенный, ваше высокопревосходительство.

— Обыкновенный. Это и есть, что хорошее.

Артемий поклонился. Ушёл.

Я остался один. Сидел у камина, смотрел в огонь.

Думал о том, что у меня впереди новая жизнь. У меня в этой жизни нет той свободы хабаровского хозяина. У меня в этой жизни есть работа петербургского аккомпаниатора. У меня в этой работе много терпения и мало славы. Много мелочей и мало крупных дел. Мало личной собственной воли и много чужой.

Но у меня в ней есть одно, чего у меня в моей жизни до сих пор не было.

У меня в этой работе есть государь, у которого в шкафу лежат мои письма. У меня есть Витте, который мне обещал старшую дружбу до конца. У меня есть Куропаткин, который мне сегодня сказал «принимайте». У меня есть Гольдман и Северцов и Кречетов и Селиванов в Хабаровске, которые меня не оставят. У меня есть Кондратенко в Думе, который мне товарищ. У меня есть Артемий с пирогами на хабаровский лад. У меня есть один молодой грузин в Закавказье, о котором я сегодня ещё ничего не знаю, но к которому у меня дорога ляжет.

У меня в этой жизни много людей.

Это и есть, что хорошее.

С этой мыслью я заснул в кресле, не успев лечь в постель. Артемий через час пришёл, накрыл меня пледом, погасил свечу и тихо ушёл.

В кабинете тикали стенные часы. За окном падал последний майский северный сумерек.

Так начался у меня третий том моей жизни.

В Куоккалу я выехал двенадцатого сентября.

Это была карельская деревня в полутораста верстах от Петербурга, на финляндском берегу Финского залива, в той полосе, в которой по финляндской автономии русская полиция работала с ограничениями, и в которую обыкновенно петербургская интеллигенция выезжала на дачное лето. У меня по моей советской памяти Куоккала стояла в учебниках как «дачное укрытие большевиков» в годы реакции; здесь у Ленина в шестом и седьмом годах действительно была дача, на которой он жил полулегально, и которую полиция знала, но не трогала, потому что трогать в финляндских пределах было трудно, а в Петербург его возвращать государство не хотело.

Сейчас, в эту альтернативную нашу осень, у Ленина в