Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин
То ли дело Иван Шуйский. У него и отец поцарствовать успел, и законнорожденность ребёнка никем не оспаривается. По местным реалиям, прямой конкурент за престол. И по ним же, должен быть безжалостно уничтожен.
К тому же не нужно забывать, как заметил Лызлов, о том, что я один раз милость к жене моего злейшего врага уже проявил. И какими проблемами это моё чистоплюйство обернулось, тоже помню.
— За себя, выходит, не просишь?
— Сына пощади, — зыркнули на меня с лавки. — А я своё пожила. Пощади! Что хочешь, сделаю! Если нужно будет, прилюдно покаюсь и руки на себя наложу, чтобы о тебе худых слухов не было.
Пожила она своё. Как же. Мария, если не ошибаюсь, и до своего двадцатипятилетия ещё не дожила. Я прикрыл глаза мысленно убеждая себя в правильности задуманного. Как же тяжело принять решение. И ведь понимаю, что моя мягкосердечие может до добра не довести и в будущем большой кровью обернуться, а поделать с собой ничего не могу. Убивать трёхлетнего ребёнка, вся вина которого передо мной лишь в том, что он не у тех родителей родился. Брр.
Я открыл глаза, тут же встретившись с внимательным взглядом Матвея.
Ждёт. Вот у кого рука, если что, не дрогнет. Только головой кивни, он даже привезённого с собой палача звать не станет, сам всё сделает. И будет потом спокойно спать, не забивая себе голову дурацкими мыслями.
— О том, что меня и сестру мою, княгиню Ксению хотели убить, а тебя за князя Скопина-Шуйского выдать, ведаешь ли?
— Ведаю, государь, — выдавила из себя Мария.
— И то, что сына твоего Ивашку хотели наследником при Михаиле объявить, о том тоже ведаешь?
— Ведаю, — по щекам бывшей царицы потекли слёзы.
Я сердито засопел носом. Хоть бы соврала, что ли? Оно, конечно, понятно, что мнением самой Марии никто поинтересоваться не удосужился, но тем не менее, она сейчас в своём участии в готовящемся перевороте призналась. Хотя, даже если бы не призналась, что это меняло?
— Тогда сама всё поминаешь, — камнями упали мои слова. Я глубоко вздохнул, пересиливая себя, процедил в разом помертвевшее лицо. — Но можно сделать и по другому.
— Это как⁈
— Сначала вы с сыном на Лобное место выйдете, и там ты в своём воровстве покаешься, а он от всех прав на престол прилюдно отречётся. А потом ты замуж, на кого укажу, выйдешь. И Ванятку твой будущий муж усыновит.
— Не поможет-то, Фёдор Борисович, — вытаращил глаза Лызлов, не веря своим ушам. — Хоть за холопа её выдай, а у ворёнка всё равно сторонники найдутся. Каждый обиженный в его сторону смотреть станет!
Я лишь отмахнулся, чувствуя, как полегчало на душе от принятого решения. Понимаю, что риск есть, но хоть последним душегубом, душащим ради своего спокойствия детей, не стану. В конце концов, чем я хуже английского короля Генриха VII сохранившего жизнь десятилетнему Ламберту Симвелу, самозванцу, претендовавшему на королевский престол? И это при том, что война «Алой и белой розы» (аналог нашей Смуты) совсем недавно отгремела и Генрих на престоле толком утвердится не успел. И ничего. Симвел, в итоге, при королевском дворе долгую жизнь прожил и от простого поварёнка до сокольничего дослужиться смог. А всё потому, что люди к тому времени от бесконечной междоусобной войны до чёртиков устали. Они любому служить были готовы, лишь бы спокойствие в стране установилось.
Вот и здесь умирать за очередного претендента на престол, никто уже не желает. Обрыдли тут всем эти претинденты!
Да и милосердие я к Шуйским решил проявить не просто так, а с целью, собираясь разыграть нехитрую многоходовку.
А всё потому, что задолбали меня иезуиты со своими покушениями! Сколько можно терпеть? Этак у них когда-нибудь и получится. А мне ещё пожить немного хочется. Вот и решил я нанести ответный удар, попытавшись к весне отправить на тот свет уже Сигизмунда. Только простое устранение польского короля, моей проблемы не решало. Если всё на самотёк пустить, к власти его сын, Владислав придёт, а при нём игнатианцы не менее вольготно себя будут чувствовать. Зачем шило на мыло менять?
Вот и задумал я, в случае успеха с Сигизмундом, свою кандидатуру на польский трон выдвинуть. Густава. А что, сам он католик, денег на подкуп избирателей я ему подброшу, покойному опять же двоюродным братом приходится. И характер для выполнения данной мисси у шведа подходящий. Шляхта этаких раздолбаев любит, потому как сами такие. Единственное, что Густаву для борьбы за польский трон политического веса недостаёт. Принц он непризнанный, дунайских господарей в Польше за людей не считают, а титул князя Кефе вообще у большинства поляков недоумение вызовет. Другое дело, если он в довесок на бывшей царице московитов окажется женат и русского царевича усыновит.
А главное, чтобы у моего ставленника было больше шансов на победу в борьбе за престол, я заставлю Марию вместе с сыном в католичество перейти. Шуйская, ради сына, и не на такое решится. Сама же, только что, о самоубийстве лепетала, решаясь тем самым навеки свою душу погубить. А тут, всё же, как и прежде, Иисусу молится станет, а не Аллаху с Буддой.
Но здесь очень важно самому в сторону уйти, ратуя перед владыкой Иаковом, что эту свадьбу я с благими намерениями затеял; Шуйскую от строгого монастырского держания избавить, малолетнему отроку жизнь спасти, шведа, наконец-то, к православной вере привести. А то, что потом по иному всё обернулось; так сам в шоке и безоговорочно осуждаю! Иначе мне этакого пердимонокля наше духовенство нипочём не простит. Тут даже патриарх, любящий меня как сына, на дыбы встанет и проклянёт.
Ничего. Мария, на себя это решение возьмёт. Лишь бы сын жил. А вот шансы на престол у бывшего царевича, изменившего своей вере, стремительно ниже плинтуса опустятся. Ренегатов на Руси шибко не любят. И плевать всем, что Иван Шуйский ещё слишком мал и это решение за него другие приняли.
Я мечтательно улыбнулся. Если всё получится, я года через три Речь Посполитую голыми руками взять смогу. И стараться не нужно. К тому моменту, всё что можно развалить, швед самолично развалит. Ну, и иезуитам по рукам заодно