Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

скажу про воду, про еду, про нужники, про мытье рук и прочее, должно исполняться так, будто это ваш приказ. Без обсуждений, без сомнений, без «я выше тебя по должности». Тиф сейчас враг не хуже японца, а с врагом не спорят, с врагом воюют. Один начальник в этой войне должен быть, и по медицинской части этот начальник я. Иначе все рассыплется. Бегать к вам за подтверждением каждого своего слова я не смогу.

Лихарев откинулся назад. Просьба, она же требование, прозвучала очень жестко, но логика в нем была, и Лихарев это видел. Даже очень хорошо видел. Хотя делиться властью, понятное дело, ни один начальник не хочет. А я, если называть вещи своими именами, попросил передать отряд мне в подчинение.

— Медицинская диктатура, стало быть, — проговорил он, и в голосе мелькнула усмешка пополам с уважением. — Ловко вы. Сегодня диктатура по мытью рук, а завтра захотите и батареей командовать.

— Батарея мне без надобности. Мне надобно, чтоб солдат не пил гнилую воду и не заражал других. Все. За это я не хочу три раза кланяться каждому поручику. Дадите власть, спасу людей. Не дадите, они здесь передохнут, а я буду ходить, умолять и бегать к вам по тысяче раз на день, просить дать нужный приказ каждому унтеру. Выбирайте.

Он побарабанил пальцами по столу. Отдавать власть штатскому лекарю против всякого устава. Но здравый смысл перевешивал, и его у Лихарева хватало.

— Ладно. Будет тебе власть. Только объясни сперва подробно мне самому, по-простому, отчего эта дрянь расходится. Чтоб я знал, что своим людям говорить, когда придут офицеры жаловаться, что ты им жизни не даешь. Про тиф я, разумеется, слышал, но лучше поподробней. Думал, что эта зараза мимо пройдет, но увы.

Вот это правильная постановка вопроса.

— Объясню, тут несложно. Брюшной тиф это болезнь грязных рук и грязной воды. Микроб сидит в кишках у больного. Затем попадает к здоровому. Через воду, в которую натекло из нужника выше по течению. Через руки, прикосновения. Через муху, что посидела где-то, а потом прилетела на кашу. Вот и вся хитрость. Разорвем эту цепь, и зараза постепенно сдохнет сама, потому что ей больше некуда деться.

— Понятно. И что делать-то?

— Сейчас расскажу.

Я начал загибать пальцы.

— Третью роту отделить от всех начисто. Карантин. Ни в наряды, ни в караулы, никуда. Пусть сидят у себя. И чтоб их отличать, всем из третьей роты повязку на рукав. Тряпку, какую угодно, лишь бы видно было издали. Идет такой, куда ему нельзя, а часовой уже знает, что его надо гнать прочь и ничего не перепутает. Деваться им будет некуда. Кто снимет повязку — того нещадно наказывать. Офицеры пусть тоже ее носят. Перед микробом все едины. Он званий не различает.

— Метить, как скот, — хмыкнул Лихарев. — Обидятся.

— Пусть обижаются, пока живые. Дальше. Больных из землянки убрать сейчас же, к остальным их держать нельзя. У меня есть пустая, что мы под сыпной рыли, вот туда и переведу, а к ней еще десяток велю копать, потому что заполниться она может очень быстро. Дай бог, чтоб не пригодились, но рыть надо загодя, после будет поздно.

— Хорошо, — согласился Лихарев.

— Теперь про воду, это самое важное. Просто сказать «пейте кипяченое» бесполезно. Солдат кивнет, а через час зачерпнет из ручья по привычке, потому что пить хочет, а кипяченого под рукой нет. На слово тут надеяться нельзя. Значит, у всех колодцев и ручьев поставить вооруженных часовых. И приказ им дать простой — кто сунется к сырой воде, того бить. Не поймет с первого раза — вызывать команду, чтоб забирала и порола без жалости. Зараза откуда-то пришла. И, скорее всего, из воды.

Лихарев поднял бровь.

— Сурово берешь. Но может и правильно.

— Глоток сырой воды может убить. И того, кто выпил, и тех, кто рядом с ним оказался. Так что да, пороть. Один раз выпорем на виду у всех, остальные запомнят крепче любого приказа. Жалость тут выйдет боком, Антон Власьевич. Пожалеем сегодня, послезавтра будем людей в могилу класть.

Он не возразил.

— А кипятить как? Теперь, так понимаю, надо все делать гораздо тщательнее.

— Да. И воду не просто согреть до теплого, чтоб только кипнула и все, а держать ключом не меньше пятнадцати минут. Чтоб кипела по-настоящему и долго. Иначе микроб в ней выживет. Кипятилен наделаем еще, в железных бочках, я покажу как. Бочек у нас, слава богу, много. Гаоляна на топку рубить с запасом, много, чтоб огонь не гас. Сушить его, как мы сейчас и делаем, в канавах под землей. Кипятка должно быть много.

— Давай дальше.

— Дальше нужники. Старые ямы сейчас это бомбы, которые тикают. В них все, что из больных выходит, и оттуда зараза ползет в землю, в воду, на сапоги, а потом на руки и внутрь. Все старые нужники немедленно засыпать землей, а сверху не жалея сыпать хлорную известь. Новые копать глубоко и в стороне, ниже колодцев по течению грунтовой воды, и подальше от кухонь. А в тифозном бараке вообще на землю ничего не лить. Что из больных выходит, ведра, параши, все сперва заливать карболкой, дать постоять, и только потом закапывать в отдельную глубокую яму, не в общую.

Лихарев мрачно слушал и еще более мрачно кивал.

— Людей на все это тебе прорва нужна.

— Нужна. Про людей отдельно. Тут работы на роту. Прикрепите ко мне санитарную команду, три десятка мужиков покрепче. Их дело будет черное. Рубить гаолян сутками, рыть новые нужники, стирать зараженное белье в кипятке, а понадобится, и могилы копать, чего уж там. И вот что важно, и об этом мало кто думает. Санитар, что весь день выносит парашу за тифозным, а спать уходит в свою родную роту, к товарищам, он им заразу на сапогах и принесет. Значит, санитарную команду перевести на отдельное положение, вырыть им землянки прямо у тифозного барака, и запретить строго-настрого ходить в гости к своим. Они теперь отдельная каста. Неприкасаемые. Кто их тронет, сам сляжет.

— Каста, — покрутил головой Лихарев. — Да, пожалуй, так и есть. Новый устав.

— Да, новый устав. Но устав простой. Не заразись сам и не зарази другого. Дальше про белье и одежу. Все, на чем спали и в чем ходили заболевшие, а с ними и вся третья рота,