Холодная война - Петр Алмазный

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 6 января 1942 года.

Самолет приземлился на аэродроме Темпельхоф в десять утра. Москва осталась позади — с ее парадами, тостами, семейными радостями и разговорами о будущем. Впереди была повседневная работа. Я сел в машину, и мы с Трофимовым поехали в штаб.

В кабинете меня уже ждал Грибник. У него был вид человека, который сделал то, что от него требовалось, и даже больше. Мне никогда не нравилось, когда у подчиненных такой вид. С таким видом им сразу хочется начать почивать на лаврах.

— Докладывайте, товарищ майор государственной безопасности, — сказал я, снимая шинель.

— Операция по дезинформационному прикрытию работ в Пенемюнде развивается успешно, — начал он. — Канарис, Скорцени и Венк развернули бурную деятельность. Мы используем их как единую группу под моим контролем. Канарис — координатор, Скорцени — исполнитель в части технических вопросов, Венк — связник с немецким подпольем и бывшими военными.

— Они работают по вашему плану, надеюсь? — спросил я, садясь за стол.

— Да, товарищ командующий. Канарис установил канал связи с Гизевиусом в Швейцарии. Через него мы передаем дезинформацию о том, что в Пенемюнде ведутся работы по созданию ракет с дальностью до двухсот километров на основе немецких «Aggregat». Скорцени через свои старые связи в европейском подполье распространяет слухи о том, что русские испытывают новые виды вооружений, но они несовершенны. Венк работает с бывшими офицерами вермахта в лагерях, создавая впечатление, что советская военная администрация не контролирует ситуацию в полной мере.

— Они понимают свое положение? — спросил я.

— Канарис — полностью. Он знает, что его будущее зависит от того, насколько полезной будет информация, которую мы передаем через него. Скорцени и Венк — тоже осознают, что у них нет иного выбора. Каждый из них получил четкие инструкции и выполняет их. Они не просто «играют свою партию», они выполняют наши задачи, но при этом каждый думает, что его роль в этой операции уникальна, что он знает больше других. Это создает у них иллюзию контроля и самостоятельности.

— И они не пытаются связаться с британцами самостоятельно?

— Пытаются, — кивнул Грибник. — Мы это допускаем. Скорцени через старые связи в Швейцарии передает британцам дезинформацию, которую мы ему подбрасываем. Венк, через бывших офицеров вермахта создает впечатление, что в ГДР нацистское подполье поднимает голову. Канарис пишет Гизевиусу пространные письма, надеясь, что тот вникнет в его положение и вытащит из «большевистских застенок».

— И Гизевиус этих писем, разумеется, не получает.

— Разумеется, товарищ маршал. Мы знаем обо всех их контактах. Они думают, что действуют самостоятельно, но на самом деле каждый их шаг под нашим контролем.

— Нельзя исключить, что они попытаются переиграть нас? — спросил я.

— Тогда мы будем знать об этом раньше, чем они успеют пальцем пошевелить, — ответил Грибник. — Каждый из них находится под колпаком. Любой контакт с британцами — под контролем. Любая информация, которую они передают, проходит через нас. Даже если они попытаются предать, мы сможем вовремя пресечь это.

Я затушил папиросу, сказал:

— Хорошо. Продолжайте, товарищ Грибник, но помните, что эти люди — не игрушки. Они опасны, особенно когда им кажется, что они умнее нас.

— Я понимаю, товарищ маршал.

— Кстати, товарищ начальник особого оперативного отдела, а вам не хотелось бы отдохнуть? — спросил я и почти пожалел о сказанном.

А еще я вспомнил о том, что несмотря на то, что этот человек служит под моим началом не первый год, я до сих пор не знаю ни имени его, ни отчества. Да это-то, в общем, пустяк, куда хуже то, что я о нем вообще ничего не знаю.

— Отдохнуть? — Грибник чуть заметно наклонил голову. — Благодарю, товарищ маршал, но работа пока не позволяет.

— Это не вопрос, — сказал я, закуривая. — Это предложение. Вы выглядите усталым.

— Спасибо за заботу, товарищ командующий. Я в порядке.

Я помолчал, глядя на него. Грибник стоял навытяжку, ждал. Я чувствовал, что разговор не закончен, хотя формально все уже сказано, но я не собирался оставлять неясность, когда речь идет о доверии к одному из самых информированных подчиненных.

— Товарищ Грибник, — сказал я, — а ведь я вас совсем не знаю.

Он удивленно посмотрел на меня, спросил:

— В каком смысле, товарищ маршал?

— Вы служите у меня с зимы сорокового. Я знаю вас как отличного профессионала. Знаю, что на вас можно положиться, но понятия не имею о самых обычных вещах, например, откуда вы родом, есть ли у вас семья, чем вы живете вне службы?

Начальник особого оперативного отдела молчал, но по глазам его я видел, что он не ожидал такого поворота.

— Я спрашиваю не из пустого любопытства, — сказал я. — Просто подумал, что мы служим вместе, доверяем друг другу, а по сути — чужие люди.

— Понимаете, Георгий Константинович, — заговорил он, и голос его стал тише, — у нас, у сотрудников органов, так принято. Не распространяться о себе. Даже перед теми, кому полностью доверяешь. Я привык, что люди видят только мою должность.

— А я не привык, — сказал я. — Я привык знать, с кем иду в бой.

Грибник помолчал. Потом заговорил:

— Родился я под Рязанью. Отец — рабочий, мать — домохозяйка. В школе учился хорошо, потом пошел в органы. Двадцать лет прослужил. Семья — жена, сын. Сын — военный летчик. Воевал, теперь служит в авиаполку, расквартированном в Белграде. Жена сейчас в Москве.

— Не хотите перевести сына служить в Германию? — спросил я.

— Не согласится. В полку у него друзья, вместе немца били, — ответил он. — Да и он у меня терпеть не может всякой протекции.

— Хорошо. Берегите себя, товарищ Грибник, — сказал я. — И семью.

— Спасибо, товарищ маршал.

— Вы свободны.

Он козырнул, развернулся и вышел, имени, отчества да и настоящей фамилии своих так и не назвав. Понятно, что я мог бы сделать запрос в соответствующие инстанции, но зачем лезть в дела контрразведки без особой надобности?

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 7. 12 января 1942 года.

Допросная комната не отличалась ни комфортом, ни просторностью.