Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

class="p1">Один такой воин навалился на меня, попутно небрежно отбив круглым щитом выпад Никифора, дёрнул вперёд коня, попробовав оттеснить меня в сторону. Э нет, шалишь, басурманин! Этак ты меня с правого, неудобного для сабельного боя боку обойдёшь. Меня потом даже бронька от твоих ударов не спасёт. Разворачиваю коня навстречу, рублю наискось, пытаясь зацепить самым кончиком острия по усатому лицу. Сипах принимает удар на край щита, в свою очередь атакует, продолжая смещаться под правую руку. Я кручусь ему вслед, полностью отдав инициативу, редкие ответные выпады разбиваются о злополучный щит.

Нет, так дело не пойдёт. Этак он меня рано или поздно всё равно достанет. Вот и Никифор, увязнув в бою ещё с одним одоспешенным всадником, отчаянно матерится, призывая хоть кого-нибудь из стремянных прийти на помощь царю-батюшке.

Некому. Вроде и рядом рубятся стремянные, а у каждого свой противник. Даже в сторону оглянуться, времени нет.

Из последних сил сдерживая напор проклятого сипаха, нащупываю рукоять пистоля. Опытный воин, что-то почувствовав, дёрнулся было в сторону, но в царящей вокруг сутолоке от выстрела в упор увернуться довольно проблематично. Мой противник сползает с коня, попутно заработав удар по шлему от всё же прорвавшегося ко мне Никифора. Я, натужно дыша, тяну другой пистоль, кручу головой, пытаясь хоть что-то понять в царящем вокруг круговерти боя.

— Наша берёт, государь, — оскалился, выпучив глаза, главный рында. — Татарва уже побежала!

Никифор был прав. Если остатки сипахов, несмотря на потери, всё ещё имея примерное равенство в силах относительно моих стремянных, продолжали оказывать яростное сопротивление, то татары выдержать удар перешедших в неожиданную атаку сечевиков, уже не смогли. Порохня, как и положено опытному полководцу, сумел трезво уловить тот момент, когда чаша весов заколебалась, ещё не решив в какую сторону склонится и, посадив часть казаков на коней, повёл их в решительную атаку. Обозлённые большими потерями сечевики с запредельной яростью насели на оторопевших татар, сметая всё на своём пути. Особенно зверствовал здоровенный детина в пластинчатом доспехе и ерихонке (шлем с наносником и наушами). Махая здоровенной булавой, он играючи опрокидывал своих противников с коней, неумолимо проламывая любую защиту.

И враг дрогнул. Сначала в сторону стены развернулись татары, устроив давку в узких проёмах, а затем, оказавшись меж двух огней, начали отступать и сипахи. Запорожцы кинулись следом, пластая саблями спины самых нерасторопных.

— За стену не суйтесь, хлопцы, — прокричал им вслед Порохня. — В засаду заманить могут. Мы победили, Фёдор Борисович! — радостно замахал он мне окровавленной саблей.

Победили? Нет. Всего лишь отбросили врага на одном из участков обороны. Держатся ли другие отряды, разбросанные по всему периметру, оставалось лишь гадать.

— Собирай людей, Никифор, — оглянулся я на главного рынду. — Здесь теперь казаки и сами управятся. А мы кому другому подмогнём.

Я начал было разворачивать коня и замер, спиной почувствовав полный ненависти взгляд, поднял голову, встретившись глазами с застывшим в десяти шагах запорожцем-великаном. Миг, и я лихорадочно на одних рефлексах поднимаю коня на дыбы, как учил меня когда-то мой дядька, Чемоданов. Брошенная булава со свистом прорезав воздух, опрокинула вороного, выбросив меня из седла. Я тяжело рухнул, ударившись о чьё-то тело, охнул от острой боли в спине, захрипел, не имея сил даже вздохнуть. Крики, звон оружия, рёв свихнувшегося казака-предателя. Ко мне подскочил, даже не спрыгнув, а рухнув с коня, Никифор, склонился, трясясь всем телом, рывком потянул с земли.

Я застонал от резкой боли, прохрипел, с трудом сдерживая ругательства: — Идиот! А если у меня позвоночник сломан?

И тут же успокаиваю сам себя. Нет, не сломан. Хрен бы я тогда на ногах устоял. Да и остальные части тела вроде бы слушаются.

— Где он⁈

— Порубили, государь, — Никифора продолжало трясти, взгляд дикий, на разом посеревшем лице и кровинки не видно. — Бешеный какой-то! Так к тебе рвался, насилу остановили. Три стремянных полегли и кошевой.

— Что, кошевой⁈ — забыв о собственной боли, ковыляю мимо мёртвого метателя булавы (всего пары метров, чтобы до меня добраться, не хватило, козлине), перешагиваю через тело затоптанного в битве янычара, опускаюсь на колени рядом с другом.

Мёртв. Погиб удалой атаман, встав на пути убийцы, изо всех сил рвущегося к другу. Не раздумывая разменял свою жизнь на мою. И мне его не вернуть.

Я с трудом поднялся, еле сдерживая набухающие в глазах слёзы, зло зыркнул на обступивших со всех сторон казаков и стремянных, вернулся к моему несостоявшемуся убийце.

— Тот самый, что в снежной крепости с нами бился, — пробурчал в спину Никифор.

— Вижу. Выходит, всё же пересеклись наши с ним дорожки. Сам меня сыскал, — я сплюнул кровавым сгустком себе под ноги, замер, прислушиваясь в болевым ощущениям в собственном теле (мне только внутреннего кровоизлияния для полного счастья не хватало. Здесь порванные внутренние органы лечить не умеют), приказал, не терпящим возражений голосом: — На куски порезать и собакам эту тварь скормить. Пусть в аду горит.

— Как повелишь, Фёдор Борисович.

— Так и повелю, — сам не зная зачем, подтвердил я свой приказ. — Собирай стремянных, Никифор. Сам теперь отряд поведёшь. Сам и смотри, кому больше всего подмога нужна. Нам бы до прихода князя Дмитрия продержаться. Придёт же он когда-нибудь? — с горечью вопросил я: — А я здесь, рядом с другом посижу.

— Государь!

— Ступай, кому говорят? — зло прохрипел я, повысив голос. — Битва ещё не закончена! Прорвутся, басурмане, все сгинем.

— Вот и не стало с нами Данилы Порохни? — подошёл ко мне Евстафий Корч. — Добрый был атаман, удачливый. И кого теперь товарищи в кошевые выкликнут?

Я замер, оглянулся на старика, мысленно выругался, только сейчас осознав, что потерял не только друга, но и верного товарища, благодаря поддержке которого и смог в своей войне с крымским ханом опереться на запорожцев. Как теперь с ними сложатся отношения дальше, оставалось только гадать.

* * *

— Здрав будь, Борис Тимофеевич! — лицо Матвея Лызлова лучилось неподдельной радостью. — Честь-то какая! Проходи в дом, гость дорогой. Стол давно накрыт. Заждался я тебя.

Грязной скептически улыбнулся, явно не веря показному радушию главы тайного приказа, но в терем вошёл, проследовав вслед за хозяином в повалушу (обеденный зал). Длинный, накрытый дорогой скатертью стол ломился от всевозможных яств и закусок. Борис размашисто перекрестился на красный угол, покосился в сторону двух дюжих челядинцев безмолвными тенями застывшими у стены, сел в кресло рядом с окольничим.

— Эко ты расстарался, Матвей Поликарпович. Тут с полсотни воинов накормить снеди (еды) хватит. Или ты ещё кого в гости ждёшь?

— Да кого ещё мне ждать? — Лызлов собственноручно разлил медовуху