Народный юрист - Алексис Опсокополос
Она называла суммы за газ, за корм, за ветеринара — по памяти, без запинки, а в конце добавила:
— Это ещё хорошо, что мы помещения не арендуем.
Мы вышли из кошачьего отделения и прошли по дорожке мимо хозяйственного навеса к отдельно стоящему зданию поменьше.
— А здесь у нас ветблок, — сказала Тамара Николаевна, открывая дверь. — Заходите.
Внутри по центру стоял металлический стол с бортиками, над ним — лампа, у стены — шкаф со стеклянными дверцами, за которыми выстроились флаконы с препаратами, перевязочный материал, шприцы. Всё было разложено по полкам аккуратно, чистота идеальная. На стене висел лист ватмана с расписанием приёмов и пометками от руки разными почерками.
— Полноценной клиники у нас нет, — пояснила директор приюта. — Сложные случаи возим в ветклинику. Здесь только осмотры, перевязки, уколы. Ветврач приезжает три раза в неделю, остальное время сами справляемся. Я кое-что и сама умею — за двенадцать лет поневоле научишься.
— А с чего всё начиналось? — поинтересовался я.
— С времянки и двадцати собак, — ответила Тамара Николаевна и улыбнулась. — Мы с мужем, царствие ему небесное, когда выкупили этот участок, тут только времянка стояла да бурьян по пояс рос. Поставили первые десять вольеров, потом потихоньку начали расширяться. Сейчас их вон, три с лишним десятка, и кошачье отделение, и ветблок. Всё своими руками, по кирпичику.
Затем мы отправились к карантинной зоне. Она состояла из четырёх отдельных вольеров, стоящих в стороне от остальных. В одном лежала худая собака с забинтованной задней лапой.
— Вчера привезли, — сказала Тамара Николаевна. — На обочине нашли, сбила машина. Лапа сломана, обезвоживание сильное. Ветеринар сегодня приедет, посмотрит, может, вытянем.
Директор приюта присела у вольера и просунула руку через сетку, погладила собаку по голове. Та слабо вильнула хвостом и снова уронила морду на лапы.
Мы сделали полный круг по территории и вернулись к административному домику. Тамара Николаевна предложила ещё чаю, но я отказался — и так кучу времени у неё отнял. Мы сели в кабинете, и я решил, что пора переходить к тому, ради чего приехал.
По ходу экскурсии Тамара Николаевна поминала фонд «Тёплый дом» добрым словом раз пять или шесть, и по её рассказам выходило, что помощь от него поступает серьёзная. Вот только глаза видели другое: сетку, латанную проволокой, подпёртые бруском вольеры, ветврача три раза в неделю вместо постоянного и старый котёл, который чинят каждую зиму, потому что на новый нет денег. Эта бедность никак не вязалась с четырнадцатью с половиной миллионами годового бюджета фонда. Даже если вычесть все административные расходы и поделить остаток на три приюта, полтора десятка передержек и десяток ветклиник, жить «Верный друг» должен был заметно лучше.
И ещё я не мог не отметить одну занятную деталь: Полякова в своём кабинете не назвала мне ни одной цифры, а Тамара Николаевна, судя по тому, как она сыпала суммами за газ, корм и ветеринара, всю свою бухгалтерию держала в голове. И это лишний раз доказывало: в приюте считают каждую копейку. Конкретика, которую я хотел получить, была здесь — оставалось лишь её достать. Только действовать надо осторожно, не в лоб, иначе спугну и ничего не узнаю. Заходить следовало мягко, между делом, как любопытный гость, а не как ревизор с блокнотом.
— Тамара Николаевна, а сильно вам фонд «Тёплый дом» помогает? — спросил я как можно непринуждённее.
— Сильно, — ответила она. — Без них вообще бы не вытянули. Корм привозят раз в месяц, иногда чаще. Стерилизацию оплачивают, это дорого, мы бы сами не потянули. За операции платят, когда направляем в клинику. В прошлом году навес поставили, в позапрошлом забор отремонтировали, одну секцию полностью заменили, старая прогнила. Очень помогают, очень.
— Ну а сколько это в деньгах выходит? Ну хотя бы примерно, за последний год?
Тамара Николаевна резко перестала улыбаться. Её лицо напряглось, взгляд стал жёстким.
— А зачем вам это? — спросила она.
Я задумался. Как лучше ответить? Можно уйти в сторону, сослаться на отчётность, на формальную необходимость. Но Тамара Николаевна только что час водила меня по территории, показывала каждый вольер, рассказывала про каждую собаку, перед этим поила чаем. Эта женщина двенадцать лет содержит приют, знает каждого пса по кличке, суёт им сухарики через сетку и понижает голос рядом с больными животными. Врать такому человеку было бы очень неприятно. И я решил рискнуть.
— Тамара Николаевна, у спонсора, который переводит фонду крупные суммы, появились сомнения, — сказал я. — Серьёзные сомнения. Человек подозревает, что не все деньги доходят до конечных получателей. До вас, до других приютов, до ветклиник.
— Всё доходит, — мгновенно ответила директор приюта. — У нас всё хорошо.
Я не назвал ни суммы, ни фамилии, ни подробностей, а она уже ответила. Не спросила, сколько спонсор переводит фонду, не поинтересовалась, о каких деньгах речь — просто захлопнулась.
— Вы ведь даже не знаете, сколько этот спонсор платит фонду, — заметил я.
— Я знаю, что у нас всё хорошо, — повторила Тамара Николаевна, её голос стал сухим и раздражённым. — Если у вас больше нет вопросов, мне нужно работать. Собаки сами себя не накормят.
Она поднялась из-за стола, давая понять, что разговор окончен. А я сидел и пытался понять, что произошло. Женщина, которая только что с горящими глазами рассказывала про каждого пса и каждую кошку, которая двенадцать лет своей жизни вложила в этот приют, закрылась наглухо при первом же вопросе о деньгах.
Первая мысль: она и Полякова в доле, пилят деньги на двоих. Но нет, не вязалось. Полякова — в дорогом костюме, в крутом бизнес-центре, а Тамара Николаевна — в затёртой футболке с кошачьей шерстью, с латаной сеткой на вольерах. Если тут есть схема, то Тамара Николаевна в ней точно не выгодоприобретатель. Она не играла. По тому, как она гладила Графа через сетку, как понизила голос возле карантинного вольера, как перечисляла клички по памяти, было понятно, что всё по-настоящему.
Но тогда почему она закрылась?
— Тамара Николаевна,