Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин
Я письмо прочёл два раза.
Это было ровно то, что я искал.
Я ответил отцу Венедикту коротко:
«Многоуважаемый отец Венедикт. Условие принимаю. Прошу направить иеромонаха Феодора в мае. Я о его пребывании в Петербурге позабочусь лично. Ему в государственные дела ввязываться не будет позволено никем. С глубокой благодарностью. Гродеков».
Запечатал. Отдал Северцову.
В мае иеромонах Феодор приехал.
Я его встречал на Николаевском вокзале лично. Он сошёл с поезда в простой чёрной рясе, с небольшим узелком в руках, в монашеской камилавке. Старичок невысокого роста, с белой бородой, с тихими голубыми глазами, с очень мягким выражением лица. У него не было ни ораторской осанки, ни проповеднической интонации. Он был тот, что в простонародье называют «свой старичок».
Я к нему подошёл. Поклонился.
— Отец Феодор.
— Раб Божий Николай.
— Я Вам благодарен, что приехали.
— Не за что. Я Вашего отца Серафима знаю по переписке двадцать лет. Если он Вас просил, значит, дело хорошее.
Я кивнул.
— Я Вас провожу до лаврского подворья. Я Вам всё расскажу по дороге.
— Я Вас слушаю.
Мы сели в коляску. Артемий держал поводья. Поехали через мост на Невский.
В коляске я отцу Феодору рассказал положение. Без имён, без подробностей. У меня в Петербурге есть одна семья, в которой больной ребёнок, и в которой мать ищет духовного утешения. К этой матери уже прибился человек, какой Вам, отец Феодор, понравится не больше, чем мне. Я Вас прошу: когда я Вас представлю этой матери, Вы у неё будете присутствовать раз в неделю, на час-полтора, по её просьбе. Вы будете молиться по православным правилам. Вы будете отвечать на её вопросы, какие Вам зададут, своим простым языком. Вы не будете влезать в дела этой семьи. Вы не будете давать политических советов. Вы не будете обещать никакого чуда. Если у этой матери Вам сложится с ней общение, и если она Вас примет, я буду благодарен. Если не сложится, я Вас в Оптину отправлю обратно с теми же поклонами, и Вы за это ничем не понесёте укора.
Отец Феодор долго слушал. Не перебивал. Когда я закончил, он сказал:
— Раб Божий Николай. Я к этой матери приду по Вашему слову. Я ей буду молиться, как умею. Я в её делах разбираться не буду. Если Бог положит, она у меня успокоится. Если не положит, я в этом не виноват.
— Спасибо.
— Не за что.
Через две недели я через государыню-мать устроил встречу. Государыня-мать предложила Александре «привезти в Александровский дворец одного хорошего старца из Оптиной». Александра, по словам государыни-матери, поначалу отнеслась с прохладой: у неё уже был мужик из Тобольска, какой ей «помогал». Но государыня-мать настояла, по-датски тихо, но настойчиво. Александра согласилась.
Отец Феодор поехал в Царское Село в начале июня. Со мной он ехать отказался: «Раб Божий Николай, мне с Вами туда ехать не годится. Я туда сам». Я согласился. Он туда ездил с простым извозчиком, без всякой свиты, в простой рясе.
Что у него с Александрой сложилось, я узнавал постепенно, через государыню-мать.
В июне он у Александры был два раза, по часу каждый. Молился над Алексеем. Говорил с Александрой коротко.
В июле — три раза. Алексей в эти недели чувствовал себя лучше, чем в обычный июль. Может, погода была хорошая. Может, Александра спокойнее. Может, что-то ещё.
В августе — четыре раза. Александра к отцу Феодору проникалась.
К сентябрю мужик из Тобольска у Александры стал бывать реже. Он не исчез, но отступил на второй план. Отец Феодор у неё оказался первой фигурой.
В октябре государыня-мать мне в записке писала:
«Николай Иванович. Я Вам сообщаю с радостью. Александра вчера мне сказала, что „этот добрый старец из Оптиной приносит ей больше покоя, чем кто бы то ни было“. Я её спросила про того другого. Она сказала, что „он, может быть, и хорош, но у меня сейчас не та нужда в нём, какая была“. Я Вам это передаю с благодарностью. Мать».
Я записку прочёл. Долго сидел.
Это сделалось. Без шума. Без интриги. Через одного тихого старца из Оптиной, который пришёл к матери больного ребёнка и просто молился над ним. Александра у нас сейчас не пойдёт по той тропе, по которой она пошла в моей советской памяти. У неё не будет того влияния на государственные дела, какое у неё было через Распутина. У неё будет духовное утешение, не больше.
Это был один из тех тихих результатов, какие в учебниках не пишут, но которые меняют судьбу страны больше, чем любые громкие.
Я записал в тетради:
«Октябрь девятого. Александра у Феодора. Распутин-2 отступил. Государыня-мать пишет „с благодарностью“. Это сделалось через двух людей: отца Венедикта в Оптиной и государыню-мать в Аничковом. Я в этом был только нитка между ними».
Закрыл тетрадь.
В декабре я подвёл итог девятому году.
«Девятый год. Государыня-мать вошла в круг. Аничков открыт. Великокняжеское дело прикрыто матерью. Сосо в Баку без выстрела свёл компромисс. Сосо у государя второй раз принят. Иеромонах Феодор у Александры. Распутин-2 отступил. Кондратенко в Думе работает. Витте в Государственном совете рядом. Ленин в Петербурге работает. Газета двадцать тысяч подписчиков. У меня в плане ещё три года до двенадцатого. Я к нему иду».
Закрыл тетрадь.
За окном был декабрьский Петербург. Шёл снег. Артемий внизу разогревал ужин. У меня в груди не давило. У меня в голове был покой.
Татьяна Ивановна мне в эту ночь приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Спросила:
— Сергей. Как у тебя?
— Хорошо, Таня.
— Не торопись.
— Не тороплюсь.
— У тебя ещё много впереди.
— Я знаю.
— И я тоже знаю.
Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.
Проснулся утром в спокойном настроении. У меня впереди был обыкновенный десятый год.
Глава 7
Десятый год начался у меня с двух событий, какие пришли почти одновременно: выборы в третью Думу и тяжёлая болезнь Витте.
Выборы шли