Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов
Лихарев слушал, кивал. Ему это явно было не в новинку.
— Вот и получается, — продолжал ротмистр, — что порядок наводить надо, тут я с вами всей душой. Лекарства для раненых воруют, это уж последнее дело. Но навести его до конца нам не дадут. Разрешат вычистить одну конюшню, для острастки, и на том спасибо. А довести дело до конца силенок ни у кого нет. Да и не в силенках дело. Рухнет все, если тронуть по-настоящему. Вся эта гнилая махина на воровстве стоит, но воровством и держится.
Он допил чай, отставил кружку.
— Так что мы свое сделаем. Свербеева упечем, отчет напишем, галочку поставим. А через месяц-другой, нельзя исключать возможности, что к вам привезут такой же спирт, пополам с водой, только от другого поставщика. И все пойдет с начала.
Веселая перспектива. Я, впрочем, чего-то похожего и ждал. Наивных надежд у меня давно нет.
— Так что же, зря старались? — спросил я.
— Не зря. — Ротмистр поднялся, одернул мундир. — Что-то меньше разбавят, побоятся. И то польза. Вы, доктор, дела своего не бросайте, ловите их, пишите акты. От этого хоть какая-то оглядка у сволочи появляется. А что до дна не вычистим, так это не ваша забота и не моя. Это выше нас.
Он пожал мне и Лихареву руки и пошел к своим. Скоро подвода тронулась. Свербеев сидел, ссутулившись, и не оглядывался. Возчики глядели назад, на отряд, зло и тоскливо. Конвой медленно пошел по раскисшей дороге в сторону города, к казенным бумагам к суду, к каторге.
Я с полминуты смотрел им вслед.
А через полчаса прискакал вестовой из штаба. Весь в мыле и конь под ним такой же. Влетел в расположение, спросил командира, и через минуту по отряду понеслось.
Завтра приедет генерал.
Что тут началось. Отряд, который еще час назад спокойно сидел в грязи и ни о чем не думал, вскочил на дыбы. Лихарев вышел из землянки, и лицо у него сделалось очень строгое и очень напряженное.
— Амуницию в порядок, — распорядился он. — Сапоги, ремни, все чистить. Оружие посмотреть. Землянки прибрать, мусор убрать. Чтоб к утру все блестело, насколько тут вообще что-то может блестеть.
Началась суета. Солдаты драили пряжки золой, чистили сапоги, соскабливали грязь с шинелей, хотя грязь тут вечная и несводимая. Стрижак гонял своих казаков, и те ворчали, но чистились. Воздвиженский протирал орудия. Даже Демин забегал, пересчитывая что-то по своим ведомостям, чтоб, не приведи бог, ничего не всплыло при начальстве, хотя никакие ведомости генерал смотреть не будет.
Ко мне суета эта касательства почти не имела. Врачу полагается стоять в сторонке да помалкивать. Но в порядок перевязочный пункт я привел. А затем пошел спать. От чистки амуниции больные здоровее не станут, а мне утром работать.
Утро выдалось для здешних мест сносное. Ветер улегся, море не било, и туман к рассвету сошел. Весь отряд, кроме охранения и постов, построили спозаранку, часов в семь. Доложили, что генерал приближается. Направил Стрижак своих казаков навстречу следить за дорогой. В общем, к появлению генерала стояли прямыми шеренгами, насколько это возможно на такой земле, сильно отличной от по ровности от плаца, и ждали.
Ждать пришлось недолго.
Генерал приехал верхом, и свита за ним, десяток офицеров, конвой. Он ехал крупной рысью, по-казачьи сидя в седле. Павел Иванович Мищенко собственной персоной. Его уважали и боялись.
Он осадил коня перед строем и спешился. Крупный, немолодой, с обветренным лицом.
— Здорово, молодцы! — гаркнул он.
Строй ответил разноголосым ревом.
Мищенко пошел вдоль шеренг, вглядываясь в лица. Лихарев шел рядом, что-то говорил. Генерал слушал, кивал, изредка бросал слово. Потом остановился.
— Пластунов, — сказал он. — Тех, что офицера японского сняли. Ко мне.
Стрижак вывел своих. Четверо казаков и он сам, пятеро, все, кто той ночью греб на камышовых плотах через ледяной залив. Вышли, стали перед генералом, вытянулись.
Адъютант поднес плоскую коробку. Мищенко брал из нее знаки отличия Военного ордена, Георгиевские кресты. Серебряные, на черно-оранжевой ленте, и прикреплял каждому казаку на грудь. Не спеша, каждому глядя в глаза, каждому говоря два-три слова.
— За храбрость, братец. Заслужил.
Казаки стояли красные, потные от волнения.
Стрижак креста не получил. Ему ждать своего ордена. Его генерал пока вручить не может.
— Молодцы, — громко сказал Мищенко. — Вот как воевать надо. Не грудью на пулемет, а с головой. Пришли, сделали, ушли, и японец наутро своего командира хоронит. Ум на войне дороже отваги, а у вас и то, и другое.
Он выпрямился, оглядел строй.
— А где лекарь? — спросил он вдруг. — Тот самый. Мне про него отдельно докладывали. Который лодку придумал потопить. Покажите-ка мне его.
Лихарев кивнул мне. Я вышел из строя, встал перед генералом. Он оглядел меня с ног до головы, и в углах глаз у него собрались веселые морщины.
— Вот вы какой. — Он усмехнулся. — А я думал, борода до пупа и взгляд суровый. А тут молодой человек. Мне про вас, сударь, чудеса рассказывают. Будто вы по ведомству гражданских чинов служите, при Красном Кресте состоите, людей призваны лечить, раны зашивать. А выходит, воюете похлеще кадрового офицера. Мину выдумали, канонерку на дно спустили, вылазку эту снарядили. Как это понимать?
— Так вышло, ваше превосходительство, — сказал я, чуть не пошутив «я не виноват». — Лодка мешала раненых лечить. Каждую ночь обстрел, лазарет под огнем. Убрать ее было проще, чем терпеть.
Мищенко хохотнул коротко и одобрительно.
— Хорошо сказано. Вы, доктор, по этой части философ. — Он покачал головой. — Ну, лечите, воюйте, коли так у вас выходит. Только не убейтесь, лекари на дороге не валяются, а тут вы, гляжу, на вес золота.
Он повернулся к строю и заговорил громче, чтоб слышали все.
— Насчет наград вот что скажу. Нижним чинам кресты я вручил. На господ офицеров документы отправлены по команде, честь по чести. Теперь ждать. Капитул, инстанции, сами знаете,