Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин
А русских, между тем, во вчерашнем огненном аду тоже не мало погибло. Я с непонятным для самого себя упорством продолжал объезжать развалины выгоревших домов, заставляя себя всматриваться в лица погибших. Лица не только мужчин-воинов, но и стариков, женщин, детей.
Специфика человеческой психологии, блин! Люди есть люди. В какую бы эпоху они не жили, мало меняются. Вот и в этот раз, несмотря на мой указ, в Белом городе укрылись не все. Кто-то понадеялся на крепкие стены и стойкость воинов, что защищали внешнюю стену города, другие посчитали, что враг начнёт штурм в другом месте (том же Замоскворечье), третьи и вовсе просто решили положиться на судьбу, не желая бросать на произвол судьбы хозяйство и понадеявшись на русский «авось».
А потом. А потом стало поздно куда-либо бежать. Сколько же христианских душ это распроклятое «авось» вчера понапрасну сгубила!
— Иван!
— Слушаю, государь.
Видя, что царь-батюшка сегодня в плохом настроении, моя свита благоразумно держалась чуть в стороне, стараясь не лезть под руку. Даже Никифор, по-видимому, что-то уловив во время утренней молитвы, моё безрассудное желание съездить на пожарище, никак не прокомментировал, просто приняв к исполнению. А большинство бояр и воевод и вовсе предпочли не отсвечивать, сославшись на подготовку к предстоящему сражению.
— Список всех домов и усадеб, что сгорели, составишь; где стояли, кто хозяева, живы ли. И людишкам объяви, что как только ляхов от Москвы прогоним, те дома за государев счёт восстанавливать будем. Но смотри, — прожёг я своего секретаря взглядом, — узнаю, что со списком мухлюешь или взятки на этом деле берёшь; не прощу.
— Так где же такие деньжищи найти, Фёдор Борисович! — опешил Семёнов. — Василий Петрович и так жалуется, что ни одной монеты долго в руках подержать не может. Всё как вода сквозь пальцы течёт; золото, сукно, меха. А тут почти половина Скородома выгорело! Виданное ли дело⁈
Половина. Если бы не людские жертвы, и всего Деревянного города было бы не сильно жалко! Всё-таки польские мародёры, кроме того, что по своей дурости своих же земляков в огне сгубили, ещё одну услугу мне оказали; площадку для нормального градостроительства очистили. Сам бы я на такое никогда не решился, но раз всё помимо моей воли свершилось, нужно восстановление города под свой контроль брать. Сначала выгоревшую половину Скородома отстрою, потом и до другой половины дело дойдёт.
А Головин своими жалобами за последние полгода мне всю плешь проел; его бы воля, сгрёб бы всю царскую казню в одну кучу, уселся сверху и медной монеты даже собственному государю не выдал. Зря я его в казначеи возвёл. Жаден без меры. Даже для своей должности, жаден. Да и меня не шибко любит; в своё время Головиным от моего батюшки прилично так прилетело. Но уж очень князь Скопин-Шуйский за своего тестя просил. Как ему откажешь? Вот и приходится теперь со вздорным стариком постоянно лаяться.
Ну да, ладно. С Головиным я как-нибудь разберусь. Не впервой. Мне до того нужно польского короля восвояси наладить.
Вспыхнувший пожар, вскрывшийся обман Грязного с Черкасским и разгром отряда Зборовского заставил Сигизмунда отступить, меняя свои планы. И теперь гетман Жолкевский был намерен нанести главный удар со стороны Замоскворечья. Во всяком случае, как мне успели доложить, Сигизмунд отнял у Ходкевича осадные пушки и перебросил их на Юг, установив напротив Калужских и Серпуховских ворот. Да и сама армия Жолкевского, ещё вчера вечером переправившись через реку, сместилась туда же, оставив на Западе лишь небольшие отряды-заслоны. По-видимому, Сигизмунд сделал ставку на решительный штурм Москвы, решив ограничиться блокадой войска Скопина-Шуйского на Поклонной горе.
Пусть штурмуют. Если король думает, что в Замоскворечье будет проще, то сильно ошибается.
К дороге, волоча непослушные задние лапы, выполз пёс, обречённо ткнулся в пепел обожжённой мордой, заскулил, позвякивая оборванной цепью.
И тут меня затрясло. Всё утро, всматриваясь в лица погибших москвичей, я как-то держался, чувствуя как давят на сердце неподъёмным грузом беспросветная горечь на пару с зарождающейся ненавистью. Держался, решив пройти этот путь до конца. Но почему-то именно эти полные тоски и безнадёги глаза дворовой собаки оказались той соломинкой, что переломила хребет верблюду, в одно мгновение смыв наносное спокойствие.
Сволочи! И в той, прошлой истории полМосквы сожгли, и в этой таким же образом действуют. Одно слово — нелюди! Им бы лишь до беззащитной жертвы добраться и сразу в беспощадных зверей превращаются: грабят, истязают, насилуют. В Москве погулять захотелось? Ну, ничего, вы у меня вдоволь нагуляетесь! До кровавых соплей!
— Госуда… — дёрнулся было, почувствовав неладное, Никифор и тут же осёкся, напоровшись на бешеный взгляд, сдал чуть назад, втянув голову в плечи.
Я глубоко вздохнул, стараясь справиться с накатившим бешенством, скрипнул зубами, пытаясь удержать в себе хлёсткие слова. Ещё не хватало на ближнике свою злость сорвать. Он то к случившемуся никаким боком не причастен. А имена виновных в поджогах я скорее всего и не узнаю никогда.
Хотя нет. Может и узнаю. Те мародёры, что в случившемся виноваты, вслед за основными силами Зборовского вглубь Москвы не пошли, а значит, с большой долей вероятности, могли спастись, в первых рядах вырвавшись из города. Нужно будет, если победим, пленных о случившемся поспрашивать. Может, увидел кто чего или один из поджигателей своим «подвигом» ненароком похвастался? Эх, жаль, Василий Григорьевич не на шутку занедужил и Лызлов во вчерашней мясорубке пропал. Они бы быстро до правды дознались! А уж там я бы этих пироманов по-царски отблагодарил. И не дрогнуло бы ничего внутри!
— Чего смотришь⁈ — не удержавшись, всё же рявкнул я на главу моей охраны. — В Кремль возвращаемся. И пса пусть подберут. Передашь Никитке-псарю; если выходит, золотым одарю.
До Кремля я не доехал. На въезде в Белый город навстречу кинулся Василий Грязной, осаживая взмыленного коня.
— Государь! Дедушка, Василий Григорьевич умирает! Тебя кличет!
Грязной умирал. Когда я ввалился к нему в спальню, старик чуть дышал, не в силах пошевелить даже рукой. Лицо ближнего боярина как-то сразу осунулось, постарев ещё больше, взгляд утратил остроту, подёрнувшись еле заметной пеленой. И всё же бывший опричник из последних сил держался, твёрдо решив перед смертью поговорить со мной.
— Вот и всё, Фёдор Борисович. Пришло время перед Господом ответ держать, — Грязной говорил очень медленно, с явным усилием протискивая слова сквозь начавшие неметь губы. — Благодарствую, государь, что откликнулся на мой зов, пришёл попрощаться с холопом твоим верным.
— Я не мог не откликнуться, Василий Григорьевич, — сжал я холодеющую кисть. —