Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Это разные вещи. Опасность можно представить. О ней можно поговорить за столом, держа в руках карту и чашку чая. А настоящая работа начинается тогда, когда перед вами окажется человек с ножом. Когда он попытается вас зарезать. Когда вы поймёте, что нельзя просто отвернуться, потому что за вашей спиной стоят другие.

В комнате стало заметно тише.

Он говорил не мне одному.

Смотрел на Михаила Долгорукова — сухого, собранного, уже державшего в пальцах лист с планом квартала. На Льва Демидова, который без показухи проверял крепление короткого карабина. На Георгия Багратиони, чьи глаза блестели слишком ярко — князь явно ждал не столько операции, сколько первого настоящего боя.

На спокойного Малика Бакиханова, который выглядел так, будто собирался не в преступный притон, а на переговоры с упрямыми восточными купцами.

На всех.

— Наши люди закроют район, — продолжил Шереметев. — Улицы, мосты, переулки, выход к каналу. Будут наблюдатели на крышах. Будут стрелки. Никто не выйдет незамеченным.

— Но в дом пойдёте вы, — добавил Василий Долгоруков.

— Проверка боем, — произнесла Евдокия.

— Именно, — кивнул Шереметев.

Евдокия посмотрела на старших прямо.

— А если мы не справимся?

Юсупов-старший чуть повернул голову.

— Тогда вмешаемся мы.

Он выдержал небольшую паузу.

— Но после этого вам придётся долго объяснять, почему вы не справились с тем, что могли решить сами.

Вот и всё.

Без красивых речей.

Без фальшивого героизма.

Нас не бросали в яму, не оставляли без помощи и не делали из нас пушечное мясо.

Нас ставили на край — и смотрели, сумеем ли мы устоять.

— Люди готовы? — спросил я.

— Готовы, — ответил Петер Крайцер.

Он развернул на столе схему.

Пятнадцать малых отделений. В каждом — один из нас и трое бойцов. Всего шестьдесят человек. Не случайные наёмники, не пьяные головорезы, которых можно купить за кошель серебра.

Свои.

Гвардейцы. Отставные унтеры. Охотники. Казаки. Матросы. Верные дворовые люди, которых наши семьи знали годами. Те, кто не убежит в первую минуту, если увидит кровь. И не продаст товарища за обещание прощения.

У меня пока были люди Шереметевых.

Семён Рудак — бывший гренадер, огромный, широкоплечий, с лицом настолько суровым, что даже мирная беседа рядом с ним выглядела как допрос.

Гаврила Птахин — молодой, быстрый стрелок, который умел появляться там, где его не ждали, и попадать туда, куда было нужно.

И Матвей Таров — сухой, седой, с усталым взглядом человека, который, кажется, однажды уже умер, но потом решил, что ему пока рано.

— Пять групп, — продолжил Крайцер. — По три отделения в каждой.

Он указал на карту.

— Группа Данилы: он сам, Георгий Багратиони и Малик Бакиханов. Основной резерв, усиление по обстановке.

Я кивнул.

— Вторая группа: Михаил Долгоруков, Лев Демидов, Петер Крайцер. Вход через окна второго этажа.

— Третья: Николай Черкасский, Дмитрий Кумани, Сергей Ким. Главный вход и первый прорыв.

Черкасский едва заметно усмехнулся.

Конечно.

Кто бы сомневался, что его поставят на самый шумный участок.

— Четвёртая: Николай Юсупов, Александр Строганов, Ян Шнайдер. Контроль улицы, внутренний резерв, работа с документами и имуществом.

— Звучит так, будто я уже знаю, кому достанется считать найденные кошели, — пробормотал Борис.

— Если ты умеешь считать не только до удара, можешь помочь, — невозмутимо ответил Ян.

— Пятая: Борис Шереметев, Ефрем Ефремов, Иван Иванов. Заход через задний двор, отсечение бегущих и зачистка нижних помещений.

Михаил наклонился над схемой.

— Черкасский входит первым через главный вход. Задача — быстро занять коридор, не дать противнику запереться и не дать им уйти в подвал.

— Борис, Ефрем и Иван заходят сзади. Если в доме есть чёрный выход — он будет под их контролем.

— Мы с Демидовым и Крайцером вскрываем окна второго этажа. Идём сверху вниз, давим тех, кто попытается держать лестницы.

— Юсупов держит резерв, улицу и помогает с обыском. Данила…

— Иду за Черкасским, — закончил я.

— Да. Если они увязнут — поддерживаешь. Если противник попытается уйти через крышу или верхние окна — перехватываешь. Георгий и Малик с тобой.

— А если всё пойдёт по плану? — спросил Дмитрий Кумани.

Михаил поднял на него взгляд.

Очень спокойный.

Очень дологоруковский.

— Тогда у нас появится редкий повод порадоваться.

— Скучно с тобой, Миша, — вздохнул Дмитрий.

— Зато живо.

Анна подошла ко мне и поправила воротник камзола.

Пальцы у неё были тёплые. Взгляд — тревожный, хотя она изо всех сил старалась этого не показывать.

— Не геройствуй, — тихо сказала она.

— Я? Никогда.

— Дан.

— Хорошо. Постараюсь.

Она нахмурилась ещё сильнее.

— Вот это и пугает. Когда ты говоришь «постараюсь», потом обычно приходится чинить дом, корабль или государство.

Я усмехнулся, накрыл её ладонь своей.

— Будь рядом.

— Всегда.

И от этих двух слов почему-то стало легче.

Сенная сторона встретила нас грязью, серым небом и запахом, который трудно было спутать с чем-то другим.

Мокрая солома.

Дешёвый табак.

Кислая брага.

Тухлая рыба.

Плесень.

И человеческая беда, у которой тоже, оказывается, был свой запах.

Петербург вообще был городом странным.

Здесь за блеском дворцов, за гранитом набережных, за балами, мундирами и музыкой всегда скрывалось другое лицо столицы. Дворы, куда не ездят кареты. Узкие проходы между домами. Подвалы, где люди спали вповалку. Низкие харчевни, где можно было продать краденые серьги, чужой пистолет, нож или тайну.

Здесь исчезали без следа.

Пили за чужую смерть.

Продавали детей в услужение.

И не задавали вопросов, если утром возле канавы лежал человек с перерезанным горлом.

Местная Хитровка.

Только холоднее, злее и ближе к самому сердцу империи.

Узкий переулок вывел нас к нужному дому.

Кривой двухэтажный дом выглядел так, словно его пытались строить сразу несколько пьяных мастеров, а потом все они передумали. Штукатурка облупилась. Окна были заколочены кое-как, и ветер шевелил щели в досках. Над входом висела вывеска давно закрытой харчевни — потемневшая рыба с пустыми глазами.

— Весёлое место, — пробормотал Георгий.

Он окинул дом взглядом и через секунду добавил:

— В Грузии у нас такие дома обычно сжигают.

— Не спеши, князь, — спокойно сказал Малик. — Для начала полезно узнать, кто внутри. А уже после решать, что делать с домом.

— Вот потому ты дипломат, а я военный.

— Нет. Я дипломат потому, что люблю жить долго.

Я поднял руку.

Всё.

Разговоры закончились.

На дальнем углу мелькнула фигура в сером кафтане. Один из людей Шереметева. Чуть дальше, на крыше соседнего дома, почти сливаясь с дымоходом, сидел стрелок с длинным ружьём под плащом.

Периметр был закрыт.

Старшие рядом.

Но не вместо нас.

За нас.

Внутри поднялось холодное, ясное напряжение.

Не страх.

Страх придёт потом — когда появится время осознать, что мог не вернуться. Сейчас было не до него.

Сейчас была работа.

— По местам, — сказал я.

И Петербург на короткое мгновение стал тихим.

Будто весь квартал задержал дыхание.

А потом с верхнего этажа с треском вылетела оконная рама.

___________________________________________________________

Первым пошёл Черкасский.

Разумеется, первым пошёл Черкасский.

Он даже не пытался скрывать, что ждал этого момента весь день. Да