Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

От меня ждали объяснения насчет Лабынцева, а получили другое.

— Генерал Кирьяков — это вершина айсберга, господа. Меня сильно беспокоит хаос, в котором пребывает Крымский полуостров.

Меня не особо услышали. Решили, что стружку снимаю, жути нагоняю и скоро все вернется на круги своя.

Напрасно. Я был настроен решительно. Только экстраординарными мерами смогу переломить ситуацию. Чекистскими. Но без расстрелов. Такого в эту эпоху не поймут.

А жаль. Пара-тройка смертных приговоров с немедленным приведением в исполнение у стенки очень быстро отучила бы воровать у воюющей армии. Свинцовые примочки — лучшее средство от липких пальцев.

Кто знает: начни Николай после дела Политковского генеральские головы рубить, может, и остановились бы безобразия? Скандал был, страху навел и… Полгода крепости генералу от инфантерии и генерал-адъютанту Ушакову за недогляд. Остальные отделались легким испугом. Чему тогда удивляться?

Царь добрый, царь простит…

Ага, размечтались. Пример с Меншиковым и Кирьяковым научит вас свободу любить, господа генералы!

Они еще этого не поняли. Известие о перспективах Лабынцева так поразило благородное генеральское собрание, что не обошлось без тихой матершины. Все были выбиты из колеи и слушали вполуха дальнейшие мои распоряжения.

А послушать-то стоило! Я серьезно менял всю структуру командования.

Начал, разумеется, со штаба.

На пост его начальника мог иметь серьезные виды генерал-лейтенант и генерал-адъютант Павел Евстафьевич Коцебу. Этот полутораметровый карлик, всегда вылизанный, приглаженный, незаметный на фоне здоровенных генералов, был, как ни странно, бессменным начальником штаба Отдельного Кавказского корпуса с 1837-го, а потом Дунайской армии. Казалось бы, огромный опыт.

— Только почему-то, пересидев четырех кавказских наместников, репутацию заработал «громоздкую» и перелома в борьбе с горцами обеспечить не смог. Слишком прогибчивый, — так заранее предупредил меня Лабынцев, сталкивавшийся с Коцебу по долгу службы на протяжении двадцати лет. — Но усидчивый. И в делах чернильных дока.

Крымской армии, ее руководству, зараженному пораженческими настроениями, требовался начальник штаба иного склада — со стальным сердечником и с мозгами в нужном месте. Поэтому на этот пост я назначил генерал-лейтенанта Павла Ивановича Липранди.

А Семякину поручил срочно отправляться в Керчь и готовить ее к атаке с моря. Местные ухари-военные не удосужились даже батареи защитить. А Константин Романович справится. В обороне Севастополя в реальной истории он показал себя героически.

Выбор Павла Петровича Липранди диктовался несколькими соображениями. Он хорошо разбирался в делах Крымской армии, знал сильные и слабые стороны генералов чином пониже и состояние VI горчаковского и IV корпусов. Я держал в голове и его близость со старшим братом Иваном, которому нужно ставить с нуля разведку и контрразведку. Братья всегда между собой договорятся.

От совещания нашего Липранди-младший не ожидал для себя ничего хорошего. Он не меньше Горчакова за провал Инкермана отвечал. Но он герой Балаклавского сражения и достоин получить еще один шанс.

Что же касается Коцебу, то его назначил дежурным генералом при главной квартире. Задача — навести жесткий порядок в снабжении. Что в общеармейском, что в медицинском.

— Ты, Павел Евстафьевич, глазенками не сверкай, — я свысока углядел поджатые губы и сердитый взгляд нахохлившегося, как воробушек, генерала. — Это не понижение. Это огромное доверие. Самый тяжелый участок. Генерал-штаб-доктором будет Попов, его Пирогов рекомендовал. А генерал-интендантом назначу Федора Карловича Затлера. И ты их будешь жестко контролировать. Говорят, порядок немецкий чтишь. Вот и наводи.

С Затлером существовал серьезный затык. Милютин был настроен в его отношении крайне скептически. И все же я выбрал его — генерала, которого судили и признали виновным в интендантских преступлениях в годы Крымской войны.

Доказать его личную выгоду никто так и не смог. Федор Карлович долго боролся с несправедливым, как он считал, приговором. Со временем страсти улеглись, и его фактически простили. Учли мнение его командиров, что Россия больше всех обязана ему спасением крымского полуострова.

Он показал себя очень толковым администратором, но никудышным начальником. За дело болел всей душой, а казнокрадов обуздать не смог. Вот и пришла мне в голову связка Затлер-Коцебу.

Плюс дополню ее генерал-майором Иваном Липранди, когда он разберется со шпионом союзников. Раз он такой весь из себя борец с коррупцией, пусть обогатит свой труд о лихоимстве новыми примерами.

И флигель-адъютантов разошлю по южным губерниям, чтобы держали за горло провиантские и прочие комиссии, аптекарей и транспортников.

Вот такой план.

В отношении командиров корпусов и дивизий решил не спешить. Лабынцев сам разберется. Он мне прозрачно намекнул, что в боевой обстановке все командиры выше уровня полков — так, сбоку припека. Могут, конечно, дерзнуть, вспомнить молодость, повести колонну в атаку. А во всем остальном они являются скорее украшением корпуса или дивизии. Или поводом для насмешек, как Остен-Сакен, засевший в глубоком блиндаже и распевавший акафисты. И все ценные указания которого сводились к рецептам «живого кваса».

Я отдал также несколько распоряжений в отношении укреплений позиций. Особое внимание обратил на Федюхины высоты. Их уже так называли — в честь артиллерийского полковника, разместившего на них свои батареи во время Балаклавского сражения.

— Удержать их нужно во что бы то ни стало. Укреплять всеми силами. Пока они за нами, снабжение лагерей союзников под угрозой. Не дурно с них постоянно тревожить противника, мешая его транспорту из Балаклавы. Казачьи рейды.

— Там английская кавалерия стоит, — подсказал Липранди-младший.

— Вот именно что стоит, — хмыкнул я. — У нее скоро все кони от бескормицы передохнут.

— Ваше Величество! — не выдержал обиженный Семякин. — Начальник штаба из меня никакой, тут и спорить не буду…

— Константин Романович, в храбрости твоей у меня сомнений сомнений нет. В Керчь тебя посылаю, чтобы Азовское море защитить. Поверь, так нужно, — перебил я генерала.

Но он продолжил:

— Из ваших слов, государь, заключил, что у вас сложилось неверное впечатление о Крымской армии. Доблестные русские войска в Севастополе не сиднем сидят. Постоянно нападают на вражеские редуты. Подводят поближе к ним свои. Мне докладывали, что лорд Раглан шутит: «если дело и дальше так пойдет, русские превратят Севастополь в самую сильную в мире крепость».

Я вздохнул.

Генералы никак не хотят признать, что утратили стратегическую инициативу и во всем полагаются на оборону. Не заметив, что у нас на короткое время появилось преимущество. Нерешительность внешней армии видна всем — всем, кроме нашего командования.

Ответил примирительным тоном, не желая больше обострять:

— Вот завтра и посмотрим.

Вот прямо завтра посмотреть не получилось. Шестьдесят верст до Северной стороны Севастополя пришлось преодолевать верхом, а