Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

— Видал, видал, — отозвался тот. — Рыжая, рожей синяя, ростом мелкая. Ей-ей баньши. Короля-то как жалко!

— А в рыло? — поинтересовался Кейр. — За уравнивание Защитника нашего, светлейшего сенатора, протектора доместиков Клотена Гулидиена, королям язычников и северных варваров?

Драки он не искал, но есть вещи, которые местным клановым спускать нельзя. Ещё непременно надо будет доложить о разговоре людям досточтимого Давида. Тут ведь не просто снижение титула, что по пьяни как бы и не проступок, тут, бери выше, угроза. Про agens in rebus в Диведе давненько не слыхали, но почтовики — бывшие подчинённые императорской службы. Докладывают, причём на самый верх.

Пьяный почти протрезвел, будто на него ушат воды вылили.

— Да я ж не… — он икнул, едва не подавившись резким вдохом. — Я ж просто в смысле, что Клотен наш — власть. Да ещё и ирландец! К кому ещё баньши могла явиться? К простым людям такие из холмов не приходят. Даже по благородным плачут старухи да замарашки! А эта — чистенькая, в надраенном доспехе. Не знаю, что вообще можно сделать с кольчугой, чтобы так блестела! И она ненашенская какая-то. С зелёного острова приплыла, что ли? Нет, эта точно к королю. Или разве чума начнётся…

Кейр торопливо перекрестился.

Чума в Моридуне уже была, лет так сто назад. С тех пор город едва-едва восстановил былое население и, хотя люди честно плодились и размножались, как заповедано, северное предместье только-только начало отстраиваться. В камне там так и оставался один заезжий дом. Да и сам город, говорят, стал вовсе другим. Громкое во времена Артура имя Мерлина-Мирддина разом потускнело, на улицах прибавилось гаэльской речи и вульгарной латыни галло-римлян, а местная латынь стала вдруг даже более правильной, чем прежде, и в ней зазвенело старой имперской славой некогда полузабытое название: Моридун. Кейр считал себя римлянином, но угасание родного говора удручало. В холмах с бриттской речью обстояло получше. В смысле, не у фэйри, которые живут внутри, а у людей, которые живут вокруг. Старики говорили, что там, по хуторам и деревенькам, людей стало даже побольше, чем до мора, и никаких понаехавших! Небось не городские, сами справились. Дело-то нехитрое.

— В общем, кто-нибудь очень важный непременно помрёт, — подвёл итог пьяный. — Славные соседи, они такое чуют заранее. И плачут тоже заранее… Вот я и выпил — за упокой.

— До того, как увидел баньши, — улыбнулся Кейр.

— Ну это ты умный, — подмигнул пьяный. — Но ты ведь не скажешь моей супружнице?

* * *

Гнать вперёд Кейру совсем расхотелось, но решать окончательно стоило только после третьей встречи. Раз уж довелось попасть в сказку, то и действовать следовало по-сказочному, а в сказках главное число — три. Кейр перекрестился, щёлкнул кнут, колесница тронулась — на сей раз медленно, чтобы не догнать до срока волшебную путешественницу. Коротко проверил, всё ли в порядке, выглядит ли он достойно? Вышло, что да: одет и снаряжён как воин, да и колесница новенькая. Не боевая эсседа, но добротная почтовая двуколка, лёгкая и крепкая, на окованных железом колёсах в половину человеческого роста, с крепкой подвеской. На такой и в гонках поучаствовать не грех! Впрочем, Давид всё-таки рассматривает Кейра как возможного зятя, и чего похуже бы не ссудил. Теперь время вернуть колесницу, а заодно повидать любимую…

Кейр приосанился. Все правильно, осталось дождаться третьего встречного. В волшебных историях всё происходит трижды!

Долго ли, коротко, а вот и он, точнее, они: навстречу рысит верховая парочка. Кейр приветно замахал рукой. Когда парочка превратилась в знакомую девчонку, дочь ветерана-легионера с двойной пенсией да её жениха, понял — сейчас все толком и вызнает. Дети подчинённых его отца, почти клиенты — кто расскажет ему верней и правдивей? Правда, испытал короткий укол зависти к счастливцу, что укатывает свою пассию, сколько хочет, а заодно любуется обтянутыми тонкими штанами ножками амазонки, что мелькают в разрезе далматики для верховой езды. Сейчас он, наверняка, провожает подружку к родителям. Кейру бы так! Увы, если его милая Тулла отвечает на чувство взаимностью, то досточтимый Давид…

— Доброго дня, господа! — Кейр степенно и точно в меру наклонил голову. — Не встречали ли вы на ждущем меня пути чего необычного?

— Кейр, дружище, привет! Брось притворяться стариканом, тебе не идёт!

Ну, у этого «дружище» — любой, кто не кровный враг. Зато девушка сразу перешла к делу.

— Ты о доброй соседке? Встречали, пожелали доброго дня. Она нам тоже! — вот тут-то Кейр и понял: даже спрашивать не надо. Глаза горят, в зрачках — утонуть можно, речь торопливая, захлёбывающаяся.

Молодой помещик опять позавидовал этим двоим: у них есть общее приключение! А у него?

Меж тем, рассказывали странное. Что вскользь помянули короткую, всего до бёдер, и с рукавами до локтя, «центурионскую» лорику хамату — понятно. Дорога всегда малость небезопасна, но путешествие всё-таки не война. Облегчённый доспех, обещающий неплохую защиту при отличной подвижности — хороший выбор.

Парень особо отметил плоские кольца — то есть римскую работу. Девчонка — что платье у фэйри дивным образом подогнано по фигурке, а на подоле — ни единого украшения, ни оберега. Обувь — носочки выглядывающие из-под подола явно сделаны из доброй и дорогой кожи. За плечами — мешок на лямках с навёрнутым на него рулоном странной ткани. Вокруг пояса обёрнута праща, кошель с монетами или пулями, ножик. Волосы — непокрытые, распущенные, из них торчат треугольные уши. Да не просто торчат, а шевелятся вверх-вниз! Странная она очень. Даже для фэйри.

— А ещё она симпатичная, — заметил парень. Осёкся, скосился на свою ненаглядную. Та, как ни странно, закивала.

— Знаешь ли, да. Ушки эти, вокруг волосы топорщатся, смешно так. Миленько… А глаза… Шальные. И, пожалуй, растерянные какие-то. А ещё… думаю, носила она некогда белое да золотое.

Кейр оторопел. В белое с золотом из фэйри наряжались только тилвит тег. Высокие, золотоволосые. И ещё… Да быть такого не может!

— Синяя же, говорят, рыжеволосая, маленькая… Гоблин почти.

— Сам ты гоблин, — девушка почему-то обиделась. — Говорю, настолько белая, что кажется синеватой. Мне сначала примнилось, что у неё на лице, по старинному обычаю, узоры наколоты! Потом вижу — нет, она сама такая бледная. Верно, где ж ей загореть-то в холмах? Волосы красные. Рыжие и красные — разницу видишь? И брови как червонная медь, и ресницы. А рост… Какой рост у добрых соседей, знают только они сами. Что