Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

Сомнения в голосе не прозвучало. Первую проверку внешность прошла. Я поднялся со скамьи.

— Фёдор Иванович.

Обращение получилось уверенным, хотя имя принадлежало мне меньше четверти часа. В прежней жизни я много раз выходил к аудитории с текстом, полученным перед самым выступлением. Разница заключалась в том, что тогда суфлёр хотя бы не требовал изображать родственные чувства.

Лапшин перевёл взгляд на посетителя.

— Князь Сергей Петрович Неретинский. Алексей Николаевич Ветров.

Я поклонился. Сергей Петрович ответил с точностью, не позволявшей определить, рад он знакомству или только признаёт его состоявшимся. Поклон не был холодным, тёплым, поспешным или пренебрежительным. Он представлял собой правильно исполненный поклон и не предлагал дополнительных сведений. Титул князя объяснил трость, перчатки и то, что служитель не пояснял ему, куда передвинуть шейный платок.

Служитель снял с полки перчатки, подал их посетителю и произнёс:

— Ваше сиятельство.

Сергей Петрович надел перчатки. Разгладил их кожу на своих пальцах, взял трость и повернулся к выходу. Все его действия сообщали, что визит окончен, и новый человек в передней не представляет причины задерживаться. Однако князь не ушёл.

Пауза длилась всего несколько секунд. Служитель уже открыл входную дверь. С улицы вошёл тёплый воздух, пахнувший пылью и лошадьми. За порогом прошёл человек, чей шаг на мгновение стал громким, затем снова удалился.

Сергей Петрович стоял возле двери и смотрел не на Лапшина — на меня. Для обычной любезности у него наверняка имелись готовые темы: здоровье, перемена климата, состояние русских дорог. Последнее можно было обсуждать долго и с полным согласием сторон.

Князь не спросил ни о чём из этого. Он сделал шаг к порогу, затем повернул голову.

— Вы надолго приехали?

Вопрос прозвучал спокойно.

Я ожидал вопросов от Лапшина и готовился говорить о Михаиле. Князь спросил о сроке моего присутствия, словно всё остальное либо уже знал, либо не считал важным.

Отвечать следовало сразу. Долгая пауза превратила бы простой вопрос в признание того, что я выбираю безопасную версию.

— Пока и сам ещё не знаю.

Это была правда. За последние часы она стала моей самой надёжной частью. Я действительно не знал, надолго ли приехал, куда собирался после разговора и существовало ли место, в котором мне позволят остаться до утра.

Сергей Петрович посмотрел мне в лицо. Взгляд не стал грубее или доброжелательнее. Он лишь задержался дольше, чем требовалось для обычного прощания. Князь словно проверял не сам ответ, а то, насколько легко я его произнёс.

Я выдержал взгляд и не стал добавлять объяснений. Можно было сказать о болезни Михаила, о делах, о долгом отсутствии или о намерении сперва осмотреться. Каждая новая фраза сообщила бы князю больше, чем он попросил. Человек, задавший вопрос у открытой двери, вероятно, умел получать лишнее именно таким способом. В прежней жизни этим приёмом пользовался я сам.

Сергей Петрович слегка наклонил голову.

— Понимаю.

По его лицу определить степень понимания не удалось. Возможно, фраза означала, что ответ принят. Возможно — что разговор ещё не закончен, только продолжать его сейчас не станут. Он поклонился Лапшину, обозначил поклоном прощание со мной и вышел. Служитель последовал за ним на крыльцо. Послышался стук трости о доски, затем звякнула подножка экипажа. Через несколько мгновений колёса тронулись по улице.

Я остался в передней с Лапшиным. Первое знакомство с князем заняло меньше минуты. За это время Сергей Петрович получил моё имя, увидел меня после пяти лет отсутствия и задал единственный вопрос — когда я собираюсь уехать. Служитель вернулся и закрыл входную дверь. Уличный шум сразу стал тише. Фёдор Иванович подождал, пока служитель отойдёт к стене, и указал на кабинет.

— Прошу вас, Алексей Николаевич.

Я взял перчатки с полки и поднял дорожную сумку.

Лапшин пропустил меня вперёд.

Кабинет оказался небольшой комнатой, почти целиком занятой столом, книжными шкафами и бумагами. Бумаги лежали на столе тремя стопками. Первая была перевязана зелёной тесьмой, вторая — серой, третья не была перевязана ничем и потому, вероятно, требовала от хозяина наибольшего внимания. Фёдор Иванович поправил её прежде, чем предложил мне сесть.

Я положил дорожную сумку возле кресла и перчатки на колени. Лапшин занял своё место не сразу. Он придвинул чернильницу к краю подставки, переложил костяной нож поверх одного листа и посмотрел на дверь, проверяя, плотно ли она закрылась. Бумаги от этих действий не сделались ровнее, зато Фёдор Иванович получил несколько секунд, чтобы приготовиться к неприятной части разговора.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — мне следует прежде всего сообщить вам печальное известие. Михаил Андреевич скончался. Похороны уже состоялись.

Лапшин произнёс это спокойно и негромко. Без предварительного рассуждения о превратностях жизни, без надежды, которую собираются отнять в следующей фразе, и без утешения. Я смотрел на него, ожидая продолжения.

Михаил был единственным человеком, к которому меня направляли все найденные в карете бумаги. Я собирался увидеть больного старика, услышать от него имена и обстоятельства, осторожно отвечать на вопросы и по самим вопросам восстанавливать чужую жизнь. Он мог объяснить, почему Алексей покинул Америку, что оставил там и что должен был сделать здесь. Теперь разговаривать было не с кем. Алексей пересёк океан ради этой встречи и не успел. Я находился в его теле меньше нескольких часов и уже опоздал вместо него.

Горе не пришло. Для горя требовался человек, а у меня имелись только письмо, подпись и имя. Вместо него возникла пустота, а сразу за пустотой — разочарование. Человек, способный объяснить моё новое лицо, имя и прошлое, лежал в могиле. Мир снова отнял инструкцию прежде, чем я успел её прочитать.

Я опустил взгляд на перчатки. Молчание подходило случаю лучше любого подготовленного ответа. Лапшин видел перед собой племянника, проделавшего долгий путь и узнавшего, что приехал поздно. Он мог принять неподвижность за потрясение, паузу — за скорбь, а отсутствие правильных вопросов — за неспособность говорить. Мне оставалось не мешать ему ошибаться в нужную сторону.

— Я опоздал, — сказал я.

— Дорога из Америки не зависит от желания путешественника, — ответил Фёдор Иванович. — Михаил Андреевич знал, сколько времени она может занять.

Он не сказал, что Михаил ждал до последнего часа, и не предложил мне разделить воспоминание, которого у меня не было. Для человека в моём положении это делало Лапшина почти идеальным собеседником и потому особенно опасным: его сведениям можно было верить, но каждую мою неточность он, вероятно, тоже