Старатель - Тим Волков

— Сегодня возвращаемся в Благовещенск, — сказал я, допивая чай.

Мои спутники оба подняли на меня глаза.

— Сдадим это, — я кивнул в сторону мешочка с золотом. — На вырученные деньги купим все, что нужно: кирки, лом, крепкие веревки, тент, хороший запас провизии, палатки. Порох, свинец. И наймем людей. Не меньше пяти-шести крепких мужиков, которым будем платить за работу.

Ваня оживился первым.

— Я с тобой, барин! Меня найми! — выпалил он, чуть не поперхнувшись. — Я тут все берега знаю! Где что мыть, где порода какая! Я тебе нужен!

Я кивнул. Его знание местности и энтузиазм были ценны.

— Ваня, ты и так со мной!

Потом я посмотрел на Кондратия. Он молча глядел в огонь, его непроницаемое лицо не выражало никаких эмоций.

— Кондратий? — позвал я его. — Ты что скажешь?

Он медленно поднял на меня свой тяжелый взгляд.

— Тоже буду на тебя работать. Но… в город не поеду, — произнес он глухо. — Мне там делать нечего. Останусь тут.

Я удивленно приподнял бровь.

— Один? Здесь, в тайге?

— Не первый раз, — он мотнул головой. — Не пропаду. Год по лесу ходил. Пока вы с инородцем по лавкам будете бегать, я тут дело делать буду. — Он ткнул пальцем в сторону песчаной косы. — Место расчищу под лагерь. Золотишка к вашему приезду еще намою. Чтобы не с пустыми руками встречать.

В его словах была простая, суровая логика и деловая хватка. Это похвально.

Но мысль оставить его одного в этом месте вызвала легкую тревогу. Воспоминание о глазах, привидевшихся ночью, заставило меня вздрогнуть. Но я отогнал сомнения. Это был единственный здравый план.

— Ладно, — согласился я. — Пусть будет по твоему. Но оставляем тебе припасы. Спички, соль. И… будь осторожен. Место дикое.

Горбун лишь кивнул, принимая условия. Ни страха, ни восторга — лишь готовность к работе.

Через час мы были готовы к выходу. Я передал Кондратию почти все наши скромные запасы. Мы обменялись короткими, крепкими рукопожатиями. Его ладонь была шершавой и твердой, как гранит.

— Через неделю, — сказал я ему на прощание. — Максимум десять дней. Жди.

Он кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел к реке, к своему лотку. Его сгорбленная фигура быстро растворилась в утреннем тумане.

Я закинул на плечи почти пустой рюкзак и посмотрел на Ваню.

— Пошли. У нас дела в городе.

Мы тронулись в путь, оставляя за спиной тихую, затянутую дымкой протоку, наш крошечный лагерь и одинокую, непоколебимую фигуру человека. Впереди была дорога, город, сделки, найм рабочих и начало большой игры.

Игра велась по-крупному, и ставкой было все.

* * *

Дорога до Благовещенска заняла полтора дня — пришлось дать крюка, чтобы обойти то место, где мы повстречали тигра. Каждый шаг отдавался в висках тревожной мыслью о мешочке, прижатом к телу. Он грел и жёг одновременно.

Город встретил нас громким гулом жизни, столь непривычным после таёжной тишины. Ваня, ведя меня за собой, петлял по узким улочкам, пока мы не вышли к казённому, солидного вида зданию из жёлтого кирпича с вывеской «Амурское Горное Управление».

— Здесь сдают, — буркнул эвенк, кивнув на неприметную дверь сбоку. — Чиновники тут — будь здоров. Своего не пустят. Цену ломают, но обмануть в открытую боятся. Не то что частные скупщики. Так что можно.

— А ты почему тут не сдал свое сэргэ, а ко мне пошел? — резонно спросил я.

— Мне нельзя, — ответил тот. — Убить могут. Я не с города. Увидят золото — по голове дадут и отберут все. Тут злой хозяин. Уже бил меня. Да и выпить сильно хотелось…

— Понятно… — хмуро ответил я. — Тогда жди тут.

Внутри пахло кислой капустой. Небольшая приёмная, отгороженная от посетителей высоким деревянным барьером с маленьким окошечком. За ним, склонившись над какими-то бумагами, сидел человек. Лет пятидесяти, в потёртом, но чистом вицмундире, с жидкими, зачёсанными набок волосами и блеклыми, ничего не выражающими глазами. Лицо бледное, будто он год не видел солнца, а тонкие, бескровные губы были сложены в выражение скучающего превосходства. Он что-то выводил пером в толстой книге, даже не глядя на вошедшего.

На столе стояла замасленная табличка: начальник Горного Управления Александр Николаевич Волконский.

«И этот тип побил эвенка?» — подумал я, с сомнением глядя на тонкие хилы руки Волконского.

— Чего надо? — процедил начальник, наконец подняв взгляд. В его глазах — привычная смесь презрения и скуки.

— Золото сдать хочу, — сказал я, подходя к окошку.

— Шлих или штыбовое? — чиновник лениво потянулся за весами.

— Самородок и шлих, — ответил я, развязывая мешочек и высыпая содержимое на медный поднос, который он просунул в окошко.

При виде самородка размером с куриное яйцо в его глазах на мгновение мелькнул живой интерес, тут же погасший под маской чиновничьей равнодушной процедурности.

— Так-с… — он взял самородок длинными, костлявыми пальцами, повертел его, поскреб ногтем. — Интересненько…

Потом перешел на песок — принялся аккуратно, с дотошностью бухгалтера, отделять крупинки от более крупных чешуек и сносить их на весы. Процесс занял минут тридцать. Всё это время он что-то бормотал себе под нос, записывая цифры в книгу.

— Общий вес… четыре тысячи четыреста сорок семь граммов с четвертью, — наконец изрёк он, откладывая перо. — Самородок — четыреста двенадцать граммов. Дробового золота — тысяча сто грамм. Остальное шлих. Проба высокая, амурское, чистое.

Он посчитал что-то на счётах, костяшки щёлкнули с сухим, окончательным звуком.

— По расценке казны… три рубля шестьдесят семь копеек за золотник. — Он посмотрел на меня, ожидая вопроса «сколько это будет», но я кивнул, стараясь сохранить вид понимающего человека. Золотник — это 4,26 грамма. Ведомо мне это было из каких-то закромов памяти нового тела.

— Итого… — он снова щёлкнул счётами. — За самородок, дробовое и шлих… Всего причитается три тысячи восемьсот тридцать один рубль тридцать копеек. За пробирование, плавку и казённые расходы удерживается тридцать восемь рублей тридцать одна копейка. К выдаче — три тысячи семьсот девяносто два рубля шестьдесят девять копеек.

Сердце ёкнуло. Даже мне, не особо еще разбирающемуся в здешних расценках, стало понятно — это колоссальное состояние.