Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Зря не пьешь, — проговорил он с набитым ртом, — ешь и пей, Игнаша, мою историю всухомятку не переваришь,

Игнатий Савельевич из вежливости, не желая обидеть приятеля, сделал несколько глотков и пожевал хлеба с мясом.

— Ну так слушай, — начал Стрешнев, насытившись. Откинувшись в кресле, он смежил дряблые веки, словно собирался опять задремать. — Чтобы ты ни услышал от меня — не спорь, некогда мне доказывать истинность своих слов. Впрочем, в том, что я не сбрендил, ты и сям вскорости убедишься. Помнишь наши пиитические пирушки? Как девок обряжали музами, посвящали им мадригалы, а после.,, хе-хе-хе, — судорога, ничем не напоминающая смех, исказила тонкие синюшные губы Стрешнева, — Так вот, затесался тогда в вашу компанию один поляк, неказистый такой шляхтич. Он чаще молчал и слушал, чем читал или там провозглашал, мы было даже заподозрили его: не шпион ли жандармский. Помнишь?

Зимин пожал плечами. Не помнил он никакого поляка.

— Да только оказался он не шпионом, — продолжал Пантелеймон Иванович. — Хужее всякого шпиона... Самим чертом оказался этот поляк!

Игнатий Савельевич еле сдержался, чтобы не возразить. Полная убежденность звучала в словах Стрешнева. Он был несомненно болен, а спорить с больным нелепо.

— Однажды он вызвался меня проводить. Я жил тогда у одной вдовы, сытно и весело. В пансионскую келью меня и калачом было не заманить. В тот злополучный вечер я набрался шампузии изрядно, ноги еле держали, а на дворе метель, ни зги не видно. Шляхтич меня под ручку, и мы с ним так споро добрались до места, что я и глазом моргнуть не успел. Вваливаемся во вдовий домишко, глядь, а это и не он вовсе — притон какой-то, подпольный храм Венеры. Мне, пьяному, было все равно, где свалиться, но провожатый не позволил. Усадил за стол, приказал одной из тамошних жриц принести вина и стал меня уговаривать. Ты, говорит, первейший из всей вашей братии пиит, стоит тебе пожелать, и чудные плоды воображения явятся тебе во плоти. Я ему в ответ, разумеется, кричу, дескать, как им не явиться, когда в слово человеческое божественная сила вложена! Он, правда, при упоминании честного имени Божия весь перекосился, но быстро оправился и тянет ко мне свою лягушачью лапку. Пари, говорит, что не явятся. Я, пьяный дурак, спрашиваю: что ставишь? Он хрясь на стол кошель. Золото в нем тоненько так звякнуло. «Коль выиграешь, еще столько же, — шепчет мне шляхтич этот липовый, — а нет, так душу мне свою отдашь». Ударили по рукам. Что делать, спрашиваю. А он мне: прочти новую свою элегию о смолокудрой красавице. Вещь-то пустая, салонная, для чувствительных дамских натур — я, как последний остолоп, читаю ему ее с подвыванием и заплетанием языка: «Зачем в расцвете юных сил ты долу голову склонила, под сенью ангеловых крыл зачем так рано опочила...» Вдруг вижу: из стены выходит ни дать ни взять эллинская Венера в полупрозрачном одеянии, на лице бледность, руки заламывает, ко мне на шею кинуться готова. Я с пьяной хитростью соображаю, что собутыльник мой решил пошутить да подговорил какую-нибудь здешнюю Дусю там или Фросю разыграть меня, и стараюсь соответствовать. Гони, говорю, шляхта, монету, вот те плод пиитического воображения во плоти. А он, свиная рожа, ухмыляется. «Погодь, — смеется, — ты сначала обними свою воображаемую фемину, а после уж требуй плату». Я ручищи растопырил, хвать, а в них воздух один, да дым табачный. Думаю, выскользнула чертовка, стал искать, нету. Домина полон всяких девок: рыжих, пегих, каурых, а этой смолокудрой эллинки нет и в помине. Поляк по плечу меня хлопает, утешает. Не бойся, я за своим не скоро приду. Попытайся в другой раз, может, и удастся снова материализовать сию Венеру...

Пантелеймон Иванович внезапно смолк и вдруг зашелся то ли от рыдания, то ли от смеха. Зимин бросился к нему, схватил за плечи.

— Что ты, что ты, Пантелеймоша, — забормотал он, — забудь ты об этом, морок это пьяный и ничего боле...

Стрешнев перестал трястись, стряхнул руки приятеля со своих плеч и сказал твердо:

— Нет, не морок, Игнаша. Проклят я. Двадцать лет перевожу бумагу, мечтая овеществить хоть локон, но тщетно. А между тем срок мой близок. Сдается мне, что ныне, еще до полуночи, придет тот шляхтич за долгом...

3

— Поэтому я и позвал тебя, чтобы идти черту в зубы при свидетеле. Страшно одному, ох как страшно!

Ада Натановна замолчала. Иван Вольдемарович не знал, что и сказать. Досада на то, что красавица морочит ему голову, давно прошла. Он готов был слушать и слушать этот сочный, хорошо поставленный голос, что бы им не произносилось.

— А мы уже пришли! — воскликнула Ада Натановна как ни в чем не бывало.

Писатель огляделся. Они стояли в каком-то переулке, возле двухэтажного особняка, окна которого заслоняли старые липы в молодой пахучей листве. Ночь сгустилась до цвета черного кофе, в узкой прорехе между крышами помаргивали майские звезды.

— Здесь я и живу, Иван Вольдемарович, — вкрадчиво сказала удивительная Ада. — Поскольку вы показали себя джентльменом, так уж и быть, приглашаю вас на чашечку чая.

Когда красивая женщина называет мужчину джентльменом, перед тем как поздним вечером пригласить к себе на чашечку чая, нужно быть последним ослом, чтобы отказаться. Сферага покорно поднимался вслед за Адой Натановной по скудно освещенной лестнице, не пытаясь унять разошедшееся сердце. В уголке его рассудка, изрядно потеснившегося под натиском дремучего желания, притаилась здравая мыслишка, что ничего особенного у них с Адой произойти не может. Попьют чайку, побеседуют. Может быть, она расскажет окончание истории проигравшего на пари бессмертную душу поэта, а он — Сферага — заявит, что уже поздно и пора уходить, а она не пустит его и предложит постелить ему на диване, и он нехотя согласится, а она... И потом, вдруг у нее дома мама, или сын, или муж? Что он, легковерный, неудачливый донжуан, знает об этой женщине с ресницами, похожими на крылья бабочки-траурницы, обещавшей рассказать о себе, а вместо этого отделавшейся фантастическим рассказом с продолжением? Ничего, кроме того, что она красива и что хитрый демон Раскольников наверняка будет доволен, если Иван Вольдемарович без памяти влюбится в его секретаршу. Правда, зачем редактору журнала нужно, чтобы его сотрудница вступила в связь с литератором, то ли недавно покинувшим психолечебницу, то ли и впрямь занявшим