Шамиль Идиатуллин - Татарский удар

Примерно в эту секунду капитан Закирзянов, пробормотав что-то невнятное, съехал на обочину и остановил машину.

Наташа и Андрей, тихо сидевшие на заднем сиденье, тревожно спросили в один голос:

— Марсель, что случилось?

— Щас. Щас. Уф, все. Руки… И вот здесь, под горлом… Словно схватил кто-то, — недоуменно объяснил Закирзянов.

Он не стал уточнять, что точно от такого же ощущения — от чувства, что умирает, — проснулся прошлой ночью, когда началась бомбежка и взрыв разнес квартиру Абрамовых. Наташа, сестра и единственная на этом свете родственница Клавы, и так непрерывно плакала всю дорогу от Чистополя.

Немного посидев и убедившись, что руки снова слушаются, а сердце бьется, Марсель тронулся с места и продолжил путь.

Оплату всех похорон взял на себя Кабмин, но хлопот с оформлением бумаг — хоть отбавляй. Так что Наташе и Андрею необходимо поторопиться.

Летфуллин ничего не почувствовал. Он спал как убитый после не слишком затяжного, но изматывающего доведения до кондиции текстов, появившихся позднее на вскрытом сайте Белого дома.

А Гильфанов впервые узнал о чрезвычайном происшествии такого масштаба позже остальных. Он собирался остаться на митинге, но за полчаса до начала вдруг почувствовал, что прямо сейчас просто упадет и уже неважно, уснет или умрет на месте. Попросил отвезти его домой, вошел в квартиру не включая света и направился было к себе в комнату, чтобы рухнуть лицом в подушку. Но на полпути почему-то остановился и зашел в комнату отца. Все там было как обычно. Гильфанов сделал два нерешительных шага, сел на край кушетки, на которой лежал отец, и несколько секунд сидел, глядя в пол, на котором валялась зеленая бутылка из-под стеклоочистителя. Потом повернул голову.

— Ati, — сказал Гильфанов, глядя в худую спину, обтянутую румынской клетчатой рубашкой.

Ильдар подарил эту рубашку почти не пившему тогда отцу на вторую в своей жизни зарплату — на первую купил маме крем «Пани Валевска». Последние два года отец ничего кроме этой рубашки и пары футболок примерно тех же времен не носил, а новые вещи, купленные сыном на текущем историческом этапе, немедленно и с каким-то вызовом пропивал.

Ильдар медленно протянул руку и положил ее отцу на спину. Спина под рубашкой была твердая, прохладная и совершенно мертвая.

Гильфанов отнял руку, отвернулся и неумело заплакал.

С планерки я вышел в самом растрепанном настроении. Долгов давно вел себя неортодоксально — видимо, терзался сложными чувствами по поводу того, что он главный редактор, а дальше своего кабинета не бывает, а я зам, и от Магдиева не вылезаю, и всем, кому надо, это известно. Но я же не подсиживанием начальства у Магдиева занимался, и вообще, тамошние мои дела к газетным никакого отношения не имели. А все, что касается газеты, я делал нормально и в срок.

Судя по планерке, этого было мало. Или наоборот. Долгов всю дорогу и без особого повода отпускал всякие реплики явно в мой адрес, сообщая то об «особо информированных наших представителях», то о том, что «мы сами вот в этом примерно составе можем политику не только Татарстана, но и России со Вселенной определить — легко».

Я терпел, потом мягко попросил уточнить, о чем, собственно, речь.

Народ притих, потупив глаза. А Долгов заулыбался и сказал:

— Да нет, Айрат, это я так, вообще. И после демонстративно, я считаю, принялся блокировать все мои идеи.

Я предложил сделать подборку про жителей погибшего дома.

Долгов сказал, что это уже всем известно и нечего нам с телевидением соревноваться.

Я сказал, что неплохо бы покопаться в экипажах бомбардировщиков, грохнувших Савватеевку и Белый дом.

Долгов сообщил, что это может повредить интересам национальной безопасности.

Я, кажется, физически опух и, поразмыслив, решил выбрать — для проверки — совсем нейтральную тему. В начале недели странно погиб управляющий банком «Казкоминвест» Гаяз Замалетдинов: у его машины заклинило двигатель на повороте загородной трассы, и Audi клубком укатился в захламленный овраг. Банкир был не из первого ряда, но все равно известный, к тому же разок опубликовал у нас какую-никакую, а статью. Но когда я предложил сделать подробный отчетик про это, Долгов сообщил, что мы все-таки не желтая пресса и не хватало еще про ДТП писать.

Тут я заткнулся, так и не озвучив еще одной идеи — выяснить, что случилось с городским сумасшедшим Расимом Ибрагимовым, с подачи которого Конституционный суд признал ничтожным «большой договор» между Казанью и Москвой. Было у меня подозрение, что не по своей воле он перестал доставать суды и редакции новыми идеями. Но высказывать подозрения не стал, потому что смысла не увидел. Вместо этого я решил выяснить с любимым шефом отношения без лишних ушей.

И тут Долгов неожиданно предложил мне сделать текст на открытие номера — про то, как и чем Казань встретит Борисова.

Тема идиотская, но я согласился, потому что иначе вообще получились бы скандал и неприличность.

Долгов сказал «Вот и чудно», завершил планерку и сбежал по неотложным делам раньше, чем я припер его в ближайшем углу наболевшими вопросами.

В итоге нелюбимое мною, но необходимое разбиралово пришлось отложить на потом. А пока следовало сесть и подумать, чем Казань встретит Борисова.

Все варианты представлялись банальными, а самый банальный был связан с Магдиевым. Но что-то меня в этой простоте зацепило. Видимо, то, понял я, что Магдиев и Борисов — ровесники. Это обстоятельство само по себе полная фигня — каждый человек кому-нибудь ровесник, — но оно поддавалось довольно красивой раскрутке. Я немного помозговал и решил, что на логическом уровне давить на равноудаленность национальных лидеров от дат рождения довольно глупо. Зато эмоциональный обыгрыш вполне уместен — эмоции не бывают умными по определению.

Я вяло обдумал несколько вариантов и решил остановиться на самом примитивном и классическом — фотографии. Идеальным было бы поставить снимок, на котором Магдиев с Борисовым стояли бы рука об руку, аки рабочий с колхозницей, и зафигачить текст про то, что принадлежность к одному поколению заставляет забыть про такие мелочи, как война, мор и глад. Или, напротив: фото, на котором российский и татарстанский руководители взирали бы друг на друга сычами, сопроводить развернутыми размышлениями о том, что сверстники могут конфликтовать, и довольно серьезно, по принципиальным поводам, но все равно останутся детьми одного времени, которых сближает общее детство, общая музыка и общие дискотеки (или как они там назывались лет сорок назад?).