Василий Кононюк - Параллельный переход

– Ты чего ко мне приехал, Сулим? – как во сне, слышал знакомый голос, встретивший меня в этом мире. – Поездил бы еще полдня, и сразу бы в церковь его вез. Гроб вы ему уже приготовили, большой, но то ничего, тесно не будет, теперь айда в лес, крышку рубите, без крышки такого казака грех хоронить.

– Типун тебе на язык, Мотря, ты давай не шуткуй, а кажи, куда хлопца нести.

– Спаси Бог, тебя Сулим, за доброе слово, и тебе поздорову быть. Ты что, перший раз ко мне приехал? Раздевай хлопца, разматывай все, что на него намотал, и в дом неси, у меня лавка для вас завсегда застелена. В сенях бочка стоит, одного пошлешь воды носить, чтоб полную наносил, второй дрова пусть пока рубит, и в сени носит. А ты харч готовить будешь, юшки казан доброй навари, и каши, у меня времени на то не будет. Ну чего стал, зеньки в меня вылупил, знаю, что люба тебе, да жена у тебя Сулим ревнива больно, как я тебя лечила, год мне проходу не давала, в глаза пальцами своими лезла, дура. Давайте казаки, до роботы, или вам по-татарски толковать?

Все отчаянно засуетились, видимо, татарский вариант, никто слышать не хотел. Раздев меня догола, размотав рану, занесли в хату, и уложили на широкую лавку, застеленную домотканым шерстяным ковром, а сверху полотняной простыней. Мотря, сразу намешав чего-то в глиняной миске, и намочив в нем суконку, принялась растирать меня всего какой-то смесью, пахнущей бражкой и уксусом.

– Ну, как он, Мотря?

– Ежели через три дня будет живой, значит, не помрет, – сухо, дала свой прогноз Мотря, не переставая тереть меня всего, и в разных местах, не взирая на лица.

– Ого, какой уд себе отрастил, – прокомментировала результаты своих трудов Мотря, – ну раз еще шевелится, надежда есть.

Мотря улучшила свой старый прогноз, проанализировав новые данные, полученные в ходе объективных, независимых экспериментов. Покрасневший, видимо, от жаркой плиты Сулим, бормоча себе что-то под нос, выбежал на улицу. Громко рассмеявшись и проводив его откровенно провоцирующим взглядом, Мотря вздохнула,

– Ну, красный стал, чисто девка незамужняя.

Пока казаки хлопотали по хозяйству, Мотря запарила какие-то травки, и напоив меня горькой, горячей гадостью, укутав с головой велела спать. Спать не хотелось, и пока меня не вырубила отрава, пытался рассказать Мотре что-то смешное из последних событий, но поскольку остатки сознания шептали, что кое-что нужно держать в тайне, рассказ смешным не получался.

"Стал тот, первый, на колени, а второй, как саблей махнет, так голова и покатилась, катится и ртом шевелит, видно сказать что-то хочет, и глазами так смешно моргает", при этом мой рассказ несколько раз прерывался приступами смеха, которые меня буквально душили. Рассказав ей несколько таких историй, чем-то, все-таки, зацепил ее душу. Подойдя ко мне, и положив руку на лоб, ее черные глаза вобрали в себя остатки моего сознания, и уже отключаясь услышал ее тихий голос.

Пропастница, напастница,

Ты лети, лети, за дальние леса,

За синие моря. Там, среди моря-окияна,

Стоит остров каменный, на нем сундук железный,

В том сундуке старый дед, к нему лети, к нему спеши,

В него войди, с ним и останься!

Все дальнейшее воспринималось как смесь действительности, и ярких сновидений неотличимых друг от друга. Мотря в длинной полотняной рубахе, обтирающая меня, переворачивающая с боку на бок, и постоянно шепчущая наговор. Любка, в такой же полотняной рубахе, приходила, ложилась рядом, и начинала меня ласкать, потом скидывала с себя эту странную рубаху, и оседлав меня, уносила нас диким галопом, почти за Грань. На все мои сетования, что это на нее нашло, и что нельзя так измываться над больным, горячо шептала на ухо, "Так надо, Волчонок, так надо", и продолжала скачку, пока мой обессиленный организм не отключался. Никогда не знал, что можно потерять сознание во сне, лаская женщину. Или это был не сон? Иногда кто-то из них, раз Мотря, раз Любка, поили меня всякими снадобьями, чаще всего они были невыносимо горькими, но иногда сладкими, на вине и меде…

Несколько раз надо мной, во сне, открывалась медленно вращающаяся воронка, в глубине которой угадывался яркий свет, и из нее доносилась неповторимая музыка колокольного звона, флейты и скрипки. Меня тянуло подпрыгнуть, подлететь к ней и внутрь ее, я знал, что у меня получится но странно знакомый светловолосый малыш появлялся рядом со мной, и вцепившись в меня просил, "Не уходи, не оставляй меня". Я брал его на руки, успокаивая, обещал никуда не лететь, и не оставлять его одного.

Когда мне удалось в первый раз прийти в себя, и осознать окружающую действительность, было раннее утро, за окном только начало сереть. Я лежал на все той же лавке, рядом с ней, стояла еще одна, и рядом со мной спала, укрытая одним одеялом, Мотря. Даже в неясном свете начинающегося утра, было заметно, как она устала. Глубокие темные тени залегли под глазами, прежде румяное лицо было бледным, и его черты заострились. Тихонько, чтоб не потревожить, выскользнул из-под одеяла, и заметил некоторые мелочи, в хате было холодно, меня шатало, и казалось, если подпрыгну, полечу. Это означало, что температура у меня близка к нормальной, организм ослабленный, и исхудавший. Пробравшись к знакомому ведру, к которому меня водили в полусне, быстро забрался обратно под одеяло, отметив, что Мотря спит без своей рубахи, в которой она мне постоянно мерещилась, может в ней спать неудобно, или одно из двух. Прижавшись к ее теплому телу, согрелся и моментально уснул.

Мне снилось, что лежу в нашей спальне, рядом спит Любка, повернувшись ко мне, и не замечая моего присутствия. Осторожно поправляя ее волосы, целуя ее, разглядывал черты ее родного лица, отмечая бледность и тени под глазами. Она просыпается, недовольно смотрит на меня, и пытается отвернуться.

– Опять ты, думала хоть сегодня высплюсь. Что снова тебя ублажать надо, а то ты помрешь?

– Любка, что с тобой, о чем ты?

– О, так ты еще и не помнишь, как ты надо мной измывался? Каждую ночь, уже целую неделю, мне снится какая-то изба деревенская, ты на лавке лежишь, и я знаю, что должна тебя любить, иначе ты помрешь. И целую ночь, я тебя обслуживаю, молодой так не скакала, как эту неделю, утром встать не могу, больничный взяла, чтоб на работу не ходить. Грешным делом подумала, что ты меня залюбить хочешь до смерти, и к себе забрать. Если ты мне скажешь, что ничего не помнишь, я тебя задушу. Тебе уже все равно, а мне приятно будет.

– Я помню все, Любка, но ведь мне это снилось…

– А нам теперь, все, только снится Волчонок… Вся наша жизнь теперь, это сон… Обними меня, расскажи, как ты живешь… Вчера сороковины отмечали, уже сорок дней прошло, как летит время…