Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Волшебница и «ученица сиды» — а на деле личная помощница императрицы — поджала губы, но промолчала. Потому что Эйлет была права! Она продолжила:

— Улиц нет, так, проходы. По ним бродят козы. Едет телега. Много домотканой одежды, но не потому, что нет денег на городскую, а потому, что им нравится носить клановую клетку. А что видите вы?

Анна усмехнулась.

— Я вижу старых заказчиков и пациентов. Желчных, вечно ворчащих, что я лечу не по канону — или, напротив, слишком уж обыденно, но, в общем, честных. Надо только помнить, что они тебе не дадут ничего, чего ты не попросишь, денег не возьмут разве что за воду, и то лишь потому, что колодец тут рядом. Попросишь кипячёную — плати нуммий за потраченные дрова. И если сделаешь глупость или ошибёшься — смеяться будут искренне, а помнить долго. Ещё вижу, что здесь аккуратно запирают свиней, которые могут убить животное или ребёнка, да и взрослого покалечить, а коз выпускают подъедать уличную зелень. Кто не сделал ограду и не уберёг огород — сам виноват.

— Римский закон о потраве другой, — заметила Августина.

— Римский закон и девиц-центурионов не предусматривает.

— Но не запрещает.

— Все эти императоры, от Константина до второго Феодосия, просто не могли тебя вообразить!

— Константин с его матерью, а Феодосий с его сестрой и женой? Вот эти как раз могли!

Они смеялись, но дружно обходили ближайший пример — императрицу Мартину, изображённую в виде Аталанты на серебряном блюде со сценой охоты на Калидонского вепря. Мать Августины тоже была не столько воительницей, сколько советчицей, но в походы ходила. Жаль, судьба ей выпала больно несчастливая. Эйлет решила увести разговор подальше от неприятной темы.

— Так что ты всё-таки видишь внизу?

Августина дёрнула ухом. Потянула воздух носом. Только потом навела свои совиные глаза на неказистые дома. Эйлет повторила — и точно, уловила далёкое блеяние коз, тонкий запах дыма, терпкий аромат сушащегося сена, тень навозного душка, дрожание воздуха и лёгкое марево над коническими крышами.

— Раненько они обед готовят.

Эйлет пожала плечами:

— У них другой обычай, не римский. А что ты заметила ещё?

— Ещё? Пожалуйста. Волы вместо лошадей. Маленькие участки, неэффективное хозяйство кормит меньше людей, чем могло бы. Дома не круглые, как у десси, так это тем хуже: они всё равно с очагом — не с гипокаустом и даже не с камином. Переводят топливо, греют воздух снаружи, а сами дышат дымом. Одежда с клеткой, а не с клавиями, орбикулями или ромбоидами — значит, клановые узы для них важней, чем долг римского гражданина. Жилые дома удлинённые — значит, женщина, что присматривает за очагом, не может уследить за тем, что творится вокруг. Там, наверное, даже внутренние перегородки есть!

— Есть, — сообщила Анна. — Как раз для вещей, которые хорошо сложить подальше от огня и дыма, и которым прохлада не повредит. Так что хозяйка видит всё и за дверьми в кладовые может послеживать.

— А самый большой дом, нежилой, это что? Там ещё куча угля рядом, под навесом.

— Местная гордость. Зерносушилка. Дважды в год, на жатву ячменя и на жатву овса сюда тянутся телеги со всей округи: сушёное зерно лучше хранится… Да последние лет пять можно говорить, что оно просто — хранится, потому что сырое сгнивает до середины зимы.

И те, кто забыл римские навыки — а ставить зерносушилки придумали римляне! — или платит соседям, которые помнят, часть урожая, или голодает по весне. А забывают крестьяне быстро: лет десять ясной погоды при сборе урожая, и, глядишь, нет никакой зерносушилки: трубы-воздуховоды проданы или приспособлены для чего другого, здание, если крепкое, стало амбаром, овином или хлевом… А потом погода снова меняется.

— Ясно… А ещё там на стене большого дома нарисован шарж на лысого носатого старика. Не слишком злой, раз, его не стёрли, два. Раз люди позволяют себе шутить над старшими, а те не считают нужным обижаться на шутку… Община внутри себя довольно дружна.

Анна кивнула.

— Так и есть. А ещё у этого самого старикашки отвратительное чувство юмора. Например, когда я в прошлый раз спросила тёплой воды — руки помыть, мне принесли кипяток!

Августина медленно кивнула. Прибавила:

— А теперь давайте посмотрим, чего мы не видим. Я, вот, не вижу дозорной башни: разбойников или пиратов они не боятся. Анна Иоанновна?

Ученица, которая старше наставницы, задумалась. Так-то много чего можно перечислить, но нужно вспомнить то, отсутствие чего может что-то рассказать о селении и его жителях.

— Тихо там сейчас. — сказала она. — Звуки животных, детский писк — да и всё.

Немайн насторожила уши. Минуту вслушивалась.

— Нет подростков? Даже молодых взрослых… мало, а те, что есть, женщины.

Она требовательно посмотрела на ученицу.

— Именно, — сказала та. — Старики, дети, и те, кто присматривает за домашней скотиной и полями. Молодёжь отогнала всех животных, которых вообще можно перегнать, на верхнее пастбище.

Сида оглянулась на вершины холмов на севере. На самой высокой гряде, что лишь немного проступала из небесной дали, вершины, как и положено летним пастбищам, оказались почти плешивыми — не в густой шевелюре лесов, а в коротком ёжике трав.

— А ещё они там летние огороды разбивают. Маленькие такие делянки, зато хорошо удобренные. Скота-то много.

Немайн вглядывалась в чуть видимые контуры самой высокой гряды Диведа. Дёрнула себя за косу. Раз, другой. Наконец, спросила:

— А вывозят-то урожай как?

Эйлет с удовольствием рассматривала старших подруг и их недоумение. Анна слишком уж долго прожила в поместье, теперь не понимает, как ушастая-то не понимает. Жизнь Немайн-Августины и вовсе напоминала волшебный холм: она не горожанка, но солдатский лагерь от крестьянских забот тоже далёк. Придётся дорожнице напомнить обеим, что большой мир шире, чем то, с чем они привыкли сталкиваться.

Эйлет легонько погладила свой живот.

— Вот тут они его вывозят, когда сами в селение возвращаются!

* * *

Всё-таки времена были не настолько светлые и спокойные даже в сравнительно благополучном Диведе. Да, завидев три вооружённые конные фигуры, здесь не стали лупить в била и хватать копья — из-под руки следили, как с холма неторопливо и почти бесшумно спускаются незваные гости. Тихо — потому что Анна настояла на том, чтобы «разуть» лошадей и дать им походить «босиком», родными копытами, по мягкой сухой земле. Августина — или сейчас больше, всё-таки, Немайн — проказливо улыбнулась и озаботилась смазкой сбруи и подгонкой