Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов

Эту мысль он неоднократно повторял и потом: «Не понимая дел, нельзя понять и людей иначе, как… внешне». Впрочем, тут же Владимир Ильич добавлял: «…можно понять психологию того или иного участника борьбы, но не смысл борьбы, не значение ее партийное и политическое». Ну, а раз «можно понять психологию», то прислушаться к совету Горького надо, ибо сам Ленин однажды, шутя, написал ему: «…тут „психология“, Вам и книги в руки». Поэтому, может быть, имеет смысл продолжить разговор о Ленине-человеке с характеристик, которые для политического деятеля на первый взгляд могут показаться мелкими и второстепенными.

Что может с этой точки зрения характеризовать человека? Может быть, какой-то внешний рисунок его поведения, темперамент, какие-то «непрограммируемые» привычки?

В 1935 году ученые Института мозга, исследуя личность Владимира Ильича в самых многообразных ее проявлениях, составили список такого рода вопросов. Ответила на них Крупская: «Слабым не был… Был подвижной. Ходить предпочитал… Ходил быстро. При ходьбе не покачивался и руками особенно не размахивал.

Неуклюжим не был, скорее ловкий. Беспорядочности и суетливости в движениях не было. На ногах был очень тверд…

Гимнастикой не занимался… Плавал, хорошо катался на коньках, любил кататься на велосипеде… Вдаль видел хорошо. Они с мамой (моей) часто соревновались в этом деле. Глазомер у него был хороший — стрелял хорошо и в городки играл недурно…

Был азартный грибник. Любил охоту с ружьем. Страшно любил ходить по лесу вообще… Азарт на охоте — ползанье за утками на четвереньках. Зряшнего риска — ради риска — нет. В воду бросался первый. Ни пугливости, ни боязливости… Высоты не боялся — в горах ходил „по самому краю“. Быструю езду любил… Смел и отважен».

Что может еще характеризовать человека? Может быть, музыкальные вкусы? Ведь еще Лев Толстой заметил, что «музыка — это, может быть, самое практическое доказательство духовности нашего существования».

О том, что Ленин любил классическую музыку и глубоко понимал ее, о том, что он, в частности, очень любил Бетховена, достаточно широко известно.

«Как-то вечером, в Москве, на квартире Е.П. Пешковой, — пишет Горький, — Ленин, слушая сонаты Бетховена в исполнении Исая Добровейн, сказал: „Ничего не знаю лучше „Appassionata“, готов слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди!“».

Писательнице Софье Виноградской довелось однажды наблюдать за Владимиром Ильичом во время концерта, на котором исполнялась музыка Чайковского: «Откинувшись на спинку стула, сложив руки на груди, слушал Ленин, как Шор, Пинке и Крейн выводили трио Чайковского. Он сидел вполоборота к залу, чуть наклонясь… Глаза Ленина были задумчиво-сосредоточенными, словно он обдумывал какую-то мысль. Потом они стали напряженными — казалось, Ленин вслушивается во что-то, пытается разобрать невнятное, расслышать неслышимое в разговоре смычков и клавишей. Вот Ленин разнял обе руки и закинул, словно уронил от усталости одну руку за спинку стула. Лицо его постепенно становилось спокойным, черты теряли твердость».

Крупская пишет: «Очень любил слушать музыку. Но страшно уставал при этом. Слушал серьезно. Очень любил Вагнера. Как правило, уходил после первого действия как больной». Любил музыку Вагнера? Споры о его сложном, противоречивом творчестве не умолкают и по сей день. Были в нем и такие страницы, как драма-мистерия «Персифаль», где отрешенность от всего земного сочеталась с мистической символикой и пафосом религиозного служения… Но были и совсем другие, утверждавшие красоту и радость бытия, величие человека, мощь его свободного духа…

О его творчестве — «могучем и жестоком, как все могучее» — Александр Блок писал в 1918 году: «Возвратить людям всю полноту свободного искусства может только великая и всемирная Революция, которая разрушит многовековую ложь цивилизации и поднимет народ на высоту артистического человечества». В этом революционном пафосе Блок усматривал главное в эстетике Вагнера. «Новое время тревожно и беспокойно, — продолжал Блок. — Тот, кто поймет, что смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге, уже перестанет быть обывателем. Это будет уже не самодовольное ничтожество; это будет новый человек, новая ступень к артисту».

Схожие мысли о Вагнере высказывала и Клара Цеткин: «Лишь тогда, когда труд сбросит ярмо капитализма… лишь тогда мечта о свободе искусства обретет реальность и гений художника сумеет свободно совершать свой полет ввысь. Это давно понял и возвестил миру один избранник искусства — Рихард Вагнер».

Что же еще можно сказать о музыкальных вкусах Владимира Ильича? Крупская пишет: «Музыкальная память хорошая. Запоминал хорошо, но не то чтобы очень быстро. Больше всего любил скрипку. Любил пианино… Оперу любил больше балета». Казалось бы, вопрос о музыкальных вкусах можно считать исчерпанным…

Но рядом с этим мы видим и нечто другое…

Многие из тех, кто встречался с Владимиром Ильичом в домашнем кругу, пишут о том, как любил он революционную, русскую народную песню, старинные романсы. С каким удовольствием пел, как бы растворяясь в поющей массе импровизированного хора. Голос у него был «громкий, но не крикливый, грудной. Баритон». Любил такие песни, как «Замучен в тяжелой неволе», «Варшавянка», «Вставай, подымайся, рабочий народ». Любил романсы и арии «Нас венчали не в церкви», «Я вас люблю, люблю безмерно»… «Любил напевать и насвистывать».

Казалось бы, что на этом и можно закончить разговор о музыкальных вкусах. Но рядом с этим мы видим и нечто третье…

Надежда Константиновна Крупская рассказывает, как, будучи в Париже в 1910–1912 годах, они охотно ходили в рабочие кафе или пригородные театры, где выступали революционные шансонье. «Особенно нравился Ильичу Монтегюс, — пишет Крупская. — Сын коммунара, Монтегюс был любимец рабочих окраин. Правда, в его импровизированных песнях всегда с ярко-бытовой окраской не было определенной какой-нибудь идеологии, но было много искреннего увлечения. Ильич часто напевал его привет 17-му полку, отказавшемуся стрелять в стачечников…

Однажды на русской вечеринке Ильич разговорился с Монтегюсом, и странно, эти столь разные люди… размечтались о мировой революции. Так бывает иногда: встретятся в вагоне малознакомые люди и под стук колес вагона разговорятся о самом заветном, о том, чего бы