«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

10 июня 1934 года Булгаков пишет письмо Сталину, в котором излагает историю с паспортами, и заканчивается он своё письмо так:

«Обида, нанесённая мне в ИНО Мособлисполкома, тем серьёзнее, что моя четырёхлетняя служба в МХАТ для неё никаких оснований не даёт, почему я и прошу у Вас о заступничестве».

Из текста «Мастера и Маргариты» нам известно, что страхи Римского связаны с Варенухой и Геллой. А значит, сам Михаил Афанасьевич видит причину подобного отношения к себе со стороны ИНО Мособлисполкома в чём-то таком, что связано с Мандельштамом и Ахматовой. Но что же это была за угроза со стороны этих двоих, что она вызвала такой нешуточный страх у писателя?

Поиск ответа на этот вопрос осложняется тем, что первые признаки нервного расстройства появились у Булгакова ещё в начале весны, то есть за два с половиной месяца до ареста Мандельштама. Об этих признаках мы узнаём из письма Булгакова Вересаеву, которое было написано 11 июля 1934 года из номера ленинградской гостиницы «Астория».

В письме к Вересаеву и намёка нет на Мандельштама и Ахматову, Михаил Афанасьевич пишет лишь об усиливающемся внутри него беспокойстве. О том, что это беспокойство каким-то образом связано с Мандельштамом и Ахматовой, он никогда и никому не расскажет. Об этом писатель скажет только на страницах своего главного романа поведением Римского, которого смертельно напугали Варенуха и Гелла. Приведу два небольших отрывка из того письма:

«К началу весны я совершенно расхворался: начались бессонницы, слабость и, наконец, самое паскудное, что я когда-либо испытывал в жизни, – страх одиночества, то есть, точнее говоря, боязнь остаться одному. Такая гадость, что я предпочёл бы, чтобы мне отрезали ногу!

Ну, конечно, врачи, бромистый натр и тому подобное. Улиц боюсь, писать не могу, люди утомляют, газеты видеть не могу, хожу с Еленой Сергеевной под ручку или с Серёжкой – одному – смерть!»

Заканчивает свой рассказ Вересаеву Михаил Афанасьевич такими словами:

«13 июня я всё бросил и уехал в Ленинград. Через два дня мы возвращаемся в Москву».

Ещё раз обращаю ваше внимание, что именно 13 июня Сталин звонил Пастернаку по поводу Мандельштама, и весть об этом звонке в тот же день распространилась среди литераторов. И именно вечером 13 июня – а курьерский ленинградский поезд «Красная стрела» отправлялся за несколько минут до полуночи – Булгаков, по его же словам, всё бросил и уехал в Ленинград. То есть как раз туда, куда уехал испуганный Римский.

Вернёмся опять к дневнику Елены Сергеевны, в котором после записи от 5 июня следующая запись была сделана только двадцатого числа следующего месяца.

«20 июля

Семнадцатого мы вернулись из Ленинграда, где проживали больше месяца в «Астории».

За это время многое, конечно, произошло, но я не записывала ни там, ни здесь. Что я помню? Седьмого июня мы ждали в МХАТе вместе с другими Ивана Сергеевича, который поехал за паспортами. Он вернулся с целой грудой их, раздал всем, а нам – последним – белые бумажки – отказ. Мы вышли. На улице М.А. вскоре стало плохо, я с трудом его довела до аптеки. Ему дали капель, уложили на кушетку. Я вышла на улицу – нет ли такси? Не было, и только рядом с аптекой стояла машина и около неё Безыменский. Ни за что! Пошла обратно и вызвала машину по телефону.

У М.А. очень плохое состояние – опять страх смерти, одиночества, пространства.

Дня через три (числа 10–11-го) М.А. написал письмо обо всём этом Сталину, я отнесла в ЦК. Ответа, конечно, не было.

13-го мы поехали в Ленинград, лечились там у доктора Полонского электризацией…»

«25 августа

М.А. всё ещё боится ходить один. Проводила его до Театра, потом – зашла за ним…»

«13 октября

У М.А. плохо с нервами. Боязнь пространства, одиночества.

Думает, не обратиться ли к гипнозу…»

«15 октября

Сегодня рано провожала М.А. в филиал на репетицию «Пиквика» – шумовую.

Нервы у М.А. расстроены, но, когда мы идём вместе, он спасается тем, что рассказывает что-нибудь смешное…»

«16 октября

День начался как обычно – проводила М.А. в Театр. Потом зашла за ним…»

«24 октября

М.А. созвонился с Андреем Андреевичем по поводу свидания с доктором Бергом. М.А. решил лечиться гипнозом от своих страхов».

«17 ноября

Вечером приехала Ахматова. Её привёз Пильняк из Ленинграда на своей машине. Рассказывала о горькой участи Мандельштама. Говорили о Пастернаке».

«19 ноября

После гипноза – у М.А. начинают исчезать припадки страха, настроение ровное, бодрое и хорошая работоспособность. Теперь – если бы он мог ещё ходить один по улице».

Возможно, что припадки страха начинают исчезать у Булгакова действительно после гипноза. Но нельзя не отметить, что за два дня до этой дневниковой записи Михаилу Афанасьевичу от приехавшей из Ленинграда Ахматовой стали известны подробности телефонного разговора Сталина с Пастернаком. О подробностях того телефонного разговора Булгаков вряд ли мог узнать 13 июня, когда спешно уехал в Ленинград. Ведь в тот день среди литераторов быстро распространялось лишь сообщение о самом факте телефонного разговора Бориса Пастернака с генеральным секретарём ЦК, и, видимо, о том, что в вопросе Сталина прозвучало слово «мастер».

«21 ноября

…Вечером – Берг. Внушал М.А., что завтра он пойдёт один к Леонтьевым…»

«22 ноября

В десять часов вечера М.А. поднялся, оделся и пошёл один к Леонтьевым.

Полгода он не ходил один».

«5 февраля (1935 года. – А.Р.)

Позвонил наконец доктор Берг. Объяснил, что был невероятно занят. Предложил для сеанса – сегодня, седьмого и девятого.

Мы пошли к нему. Сеанс был, как говорил после М.А., замечательно хорош».

«9 февраля

Сегодня вечером у нас были Берги, Леонтьевы, Арендты и Маруся Т. Сначала – до ужина – М.А. и Берг уединились в кабинете для сеанса. А потом все ужинали. Уходя, Берг сказал, что он счастлив, что ему удалось вылечить именно М.А.».

Как видите, от страхов перед Мандельштамом и Ахматовой Михаилу Афанасьевичу удалось избавиться только через год.