Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

И уже более спокойно продолжает: «Поэтому я несравненно больше люблю наше интимное общество у Вяземских или Карамзиных, так как если мы не на балу или в театре, мы отправляемся в один из этих домов и никогда не возвращаемся раньше часу, и привычка бодрствовать ночью так сильна, что ложиться в 11 часов – вещь совершенно невозможная, просто не уснёшь. Не правда ли, как это странно? <…> Вот совершенно точное описание нашего времяпрепровождения, что ты на это скажешь?»

Сама же и отвечает: «Толку мало, так как мужчины, которые за нами ухаживают, не годятся в мужья: либо молоды, либо стары». Вот и главная причина расстройств сестёр – несмотря на знакомства и светские успехи, на весь тот праздный и праздничный мир, – женихов-то и нет!

Конечно же, у Карамзиных тепло и непринуждённо, но главное – в этом милом семействе легко видеться с некоторыми молодыми людьми, столь желанными для обеих сестёр: Катеньке – с Жоржем Дантесом, Сашеньке – с Аркадием Россетом.

Все надежды на предстоящую зиму, вернее на будущий бальный сезон, где она вновь сможет видеться с Жоржем, и даже танцевать с ним.

Фрейлина Гончарова, прежде робевшая в свете, обретает уверенность, а вместе с ней – и сестра Сашенька: «Теперь, когда мы уже заняли своё место, никто не осмеливается наступать нам на ноги, а самые гордые дамы, которые в прошлом году едва отвечали нам на поклон, теперь здороваются с нами первые, что также влияет на наших кавалеров».

В том же её ноябрьском послании Дмитрию есть и неожиданное признание: «Если мне случается увидеть во сне, что я уезжаю из Петербурга, я просыпаюсь вся в слезах и чувствую себя такой счастливой, видя, что это только сон». Страшный для Катеньки сон…

Но петербургская зима проходит, не привнеся заметных изменений в жизнь сестёр. Зато в душе Екатерины бушуют незримые страсти. Она влюблена. Но так несчастливо и безо всякой надежды. Предмет её любви красавец-кавалергард увлечён Натали, и каждый его нескромный взгляд на младшую сестру пронзает ей сердце. И, как знать, не испытывала ли она ревности, зависти, а быть может, глухого раздражения к Натали, царствовавшей в свете и в сердцах поклонников?!

Нет, внешне те недобрые чувства не проявлялись. Да и не могли бы. Ведь к кому, как не к Таше, обратиться за… помощью в столь деликатном вопросе? Катя знает: если Натали откажется сопровождать сестёр в их прогулке верхом, то Дантес не присоединится к ним. Она согласна лицезреть его ухаживания за Натали, слышать изысканные комплименты, увы, обращённые не к ней, лишь бы видеть Жоржа, знать, что он рядом.

Влюблённость перерастала в страсть – всепоглощающую, всепожирающую, безумную.

Никому не постичь истоки сильнейшего сердечного чувства, именуемого любовью. Но, кажется, в случае необычайной страсти Екатерины Гончаровой, барышни образованной, начитанной, к легкомысленному франту-французу, это удалось Достоевскому. Стоит вспомнить раздумья главного героя «Игрока», учителя детей отставного генерала Алексея Ивановича, кои он излагает англичанину: «Француз, мистер Астлей, это – законченная, красивая форма. Вы, как британец, можете с этим быть несогласны… но наши барышни могут быть другого мнения. <…> Теперь самый пошлейший французишка может иметь манеры, приёмы, выражения и даже мысли вполне изящной формы, не участвуя в этой форме ни своею инициативою, ни душою, ни сердцем; всё это досталось ему по наследству. Сами собою, они могут быть пустее пустейшего и подлее подлейшего. Ну-с, мистер Астлей, сообщу вам теперь, что нет существа в мире доверчивее и откровеннее доброй, умненькой и не слишком изломанной русской барышни. Де-Грие, явясь в какой-нибудь роли, явясь замаскированным, может завоевать её сердце с необыкновенною лёгкостью; у него есть изящная форма, мистер Астлей, и барышня принимает эту форму за его собственную душу, за натуральную форму его души и сердца, а не за одежду, доставшуюся ему по наследству».

Не в этом ли феномене, гениально распознанном писателем, и скрыта любовная тайна несчастной Кати?! Да и духовную сущность её избранника сумел прозреть Достоевский, будто отчеканив в слове: «самый пошлейший французишка»!

К слову, в середине 1860‐х, когда писались эти строки, Дантес благополучно существовал в своей внешне блистательной форме, а вот русской барышни Екатерины, забывшей для него, своего «героя-рыцаря», всё – отечество, веру, язык, – давно уже не было на белом свете.

Наступила весна, весна 1836 года, – последняя в жизни поэта…

В семействе Пушкиных намечалось скорое прибавление – Натали вновь была в счастливом ожидании. По сему поводу заранее была снята прекрасная дача на Каменном острове. Хозяин дачи, куда перебралась из петербургской квартиры Наталия Николаевна с детьми и сёстрами, Флор Иосифович Доливо-Добровольский, числился одним из сановных чиновников Почтового департамента.

Александра делится новостью с Дмитрием: «Мы наняли дачу на Каменном острове, очень красивую, и надеемся там делать много прогулок верхом…» Что ж, чаяния её, впрочем, как и сестры Кати, оправдались.

«Мода или петербургский обычай повелевают каждому, кто только находится вне нищеты, жить летом на даче, чтобы по утрам и вечерам наслаждаться сыростью и болотными испарениями», – осмеивала тогдашние нравы «Северная пчела».

Пушкин светским обычаям следовал, а потому весной 1836‐го нанял дачу в надежде «на будущие барыши», – ожидаемые доходы от «Современника». В Москве, куда Пушкин отправился по издательским делам, ему неспокойно, все мысли о жене, что вот-вот должна родить: «На даче ли ты? Как ты с хозяином управилась?»

Поэт снял для своего разросшегося семейства два двухэтажных дома, с крытой галереей и флигелем. В одном доме разместилась чета Пушкиных, в другом – сёстры Гончаровы, дети с нянюшками, а во флигеле останавливалась наездами из Петербурга тётушка Екатерина Ивановна Загряжская.

Дачи на Островах – Каменном, Елагином, Крестовском, именуемых «Петербургской Ривьерой», где проводила душные летние месяцы петербургская знать, слыли дорогими. Особо славились своей роскошью дачи-дворцы Белосельских, Строгановых, Нарышкиных: вкруг них были разбиты парки в романтическом стиле, с гротами, беседками, фонтанами и водопадами, перекинутыми мостками.

На старинной акварели Каменный остров предстаёт во всей своей поэтической красе, – когда-то среди особняков, утопавших в зелени и выстроившихся вдоль берега Большой Невки, красовалась и дача Доливо-Добровольских.

Кабинет Пушкина располагался на первом этаже, весь второй этаж предоставлен был Наталии Николаевне.