Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк
Однажды мне позвонил отец и сказал, что у него очень агрессивный рак. Это был спокойный разговор врача с врачом. Но когда он закончился, я уронила телефон на пол и расплакалась, как сделал бы любой обычный человек.
Я годами работала с онкологическими пациентами. На разговоры с ними и их родными я потратила несметное количество часов, уверенная, что моих знаний и эмпатии достаточно, чтобы понять, какая катастрофа их постигла. Но я ошибалась. Не уверена, что даже самый матерый онколог способен полностью понять, что такое рак, пока не прочувствует его на себе. Этот мир снимков, процедур, операций, химиотерапии оказался настолько пропитан надеждой и страхом, что я была потрясена, пусть и посвятила медицине много лет. Тщательно изучаешь каждую мельчайшую деталь каждой беседы с врачами — изнурительная, бесконечная бдительность. Поочередно обращаешься к логике, новейшим исследованиям, слепой вере, здравому смыслу, используешь все силы своего разума, лишь бы не дать сбыться самым пессимистичным прогнозам. Спишь и видишь, как бы избавить отца от болезни, защитить его от участи, которую уготовила ему судьба. А от твоего долбаного медицинского образования толку никакого.
Не уверена, что даже самый матерый онколог способен полностью понять, что такое рак, пока не прочувствует его на себе.
Вместе с тем, несмотря на чувство беспомощности и страдания, оттого что любимый человек столкнулся с унижениями, сопровождающими любую тяжелую болезнь, имелся и один положительный момент. «Слава богу, — думала я снова и снова, — слава богу, что не нужно переживать о том, как заплатить за папино лечение». Никаких требований предъявить кредитную карту по прибытии в больницу, никаких счетов с баснословными суммами в почтовом ящике позже, никаких терзаний по поводу того, брать ли вторую закладную на дом, чтобы достать денег на очередной курс химиотерапии.
Я всегда гордилась тем, что живу в стране, которая приняла решение за счет налоговых сборов обеспечить медицинское обслуживание всем, кто в нем нуждается. И все те благодарности, а также коробки с конфетами, что мы в изобилии раздавали персоналу, который вводил моему отцу токсичные препараты, на самом деле должны были предназначаться куда более широкому кругу людей. Жизнь моего отца, как и жизнь любого другого пациента НСЗ, в каком-то смысле была не только в руках врачей, но и в руках целой нации — всех тех, кто добросовестно уплачивает налоги, без которых наша система здравоохранения давно бы потерпела крах. Его онкологи, его медсестры, его больничная койка — все это, в принципе, существовало благодаря британскому народу.
Жизнь моего отца, как и жизнь любого другого пациента НСЗ, в каком-то смысле была не только в руках врачей, но и в руках целой нации — всех тех, кто добросовестно уплачивает налоги.
Когда кто-то из твоих близких нуждается в лечении, становится особенно тяжело читать газетные заголовки о минувшем зимнем кризисе НСЗ — о том, как пациенты умирают в больничных коридорах, а операции, призванные спасти жизнь раковым больным, откладываются. Что, если папе станет совсем плохо? Что, если не окажется свободных коек? Как позаботиться о нем, как сделать так, чтобы он не лежал часами на каталке в коридоре? А больнее всего мне — и как врачу, и как дочери — было от того, что премьер-министр упорно отрицала наличие проблемы.
Она не могла не знать о катастрофических последствиях, к которым привело последовательное сокращение той части ВВП, что выделялась на здравоохранение, на протяжении последних шести лет. У НСЗ больше нет денег, чтобы справляться с постоянно растущими потребностями населения в медицинских услугах. В больницах закончились свободные койки. Терапевты не успевают всех принимать. Медсестер не хватает. Врачей не хватает. Младенцы с подозрением на менингит лежат в отделении неотложной помощи в импровизированных кроватках из пластиковых стульев. НСЗ разваливается на части у нас на глазах, и персонал кричит о том, что пациенты в опасности. Очередной Мид-Стафф — тот самый скандал, который, как обещал Дэвид Кэмерон, никогда не должен был повториться, — больше не маячил угрожающе на горизонте: он уже был здесь. Но правительство предпочло закрыть глаза на все происходящее.
Когда на смену зиме пришла весна, кризис НСЗ только усугубился. В конце марта глава НСЗ Англии Саймон Стивенс объявил печальные новости: чтобы хоть как-то компенсировать нехватку коек и персонала, он, по сути, решил поступиться обязательством, которое чуть ли не было заложено в уставе НСЗ, — оперировать как минимум 92 % жителей Англии, ожидающих плановых операций, в течение восемнадцати недель [87]. Он заявил, что вынужден пойти на этот шаг, чтобы больницы смогли сосредоточиться на самых неотложных потребностях пациентов, таких как лечение онкологических заболеваний. Только вот плановый показатель в 92 % был введен десять лет назад не просто так — он был призван избавить пациентов от страданий, связанных с ожиданием операций, пусть и рядовых, но способных кардинально изменить жизнь, таких как замена тазобедренного или коленного сустава и удаление катаракты. Отказ от этого обязательства означал потенциальные страдания для десятков тысяч пациентов, в первую очередь стариков.
Во время кризиса Национальной системы здравоохранения Британии ее глава в Англии решил уменьшить количество плановых операций. Это означало потенциальные страдания десятков тысяч пациентов, в первую очередь стариков.
Уже через несколько недель после заявления Стивенса поступили новости, что в целых районах Лондона прекращается проведение операций при катаракте, за исключением «особых» обстоятельств [88]. Королевский национальный институт слепых осудил этот шаг — его директор по развитию Фазилет Хаиди заявила: «Все пациенты с катарактой должны незамедлительно получать необходимое лечение в соответствии с их клиническими потребностями. Из-за катаракты зрение постоянно ухудшается, пока она не будет