Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская
Роберт и отказался. А «своя жизнь» оказалась еще более насыщенная, чем раньше. Каждую неделю приходилось ему как депутату Моссовета ездить принимать граждан-избирателей, и домой Роберт возвращался чернее тучи – он ничем никому не мог помочь, не давали. Нет возможности, говорили, никому ничего не обещайте. Старушка одна к нему пришла, чистый одуванчик, скрюченная, с костыльками, в очочках, в платочке тепленьком, вся колышется, прям как из сказки. А жизнь совсем у нее не сказочная: сын погиб, похоронила, осталась одна как перст, без помощи, вот и просит у государства переселить ее поближе к земле, на первый этаж со своего четвертого в хрущевке без лифта. Ноги не ходят, сердце колотится. Минут сорок от двери подъезда до собственной, а потом сразу капли, таблетки, пока в себя придет и сердчишко на место встанет. А как это все слушать, если помочь нет возможности? Но Роберт все равно попервоначалу ходил по инстанциям, тратил время и здоровье, но просьбы людей так и оставались неуслышанными. А потом вообще перестал ездить на эти долгие и изматывающие встречи с избирателями. В какой-то газете даже написали, что товарищ Крещенский пренебрегает своими обязанностями и позорит звание депутата.
– Так зачем я буду враньем заниматься? Что я буду обещать людям, если все равно ничего не в силах сделать? – пожаловался он дома Алене.
Времени на стихи не оставалось. Ну почти не оставалось. Хотя иногда просто не мог не писать. Пришел как-то на кухню и, улыбнувшись, вручил Катерине пачку исписанных листочков.
– Вот, почитай, я внезапно стал детским поэтом… Называется «Алешкины мысли»!
Значит, так:
завтра нужно ежа отыскать,
до калитки на левой ноге проскакать,
и обратно – на правой ноге – до крыльца,
макаронину спрятать в карман
(для скворца!),
с лягушонком по-ихнему поговорить,
дверь в сарай
самому попытаться открыть,
повстречаться, побыть с дождевым червяком —
он под камнем живет,
я давно с ним знаком…
Нужно столько узнать,
нужно столько успеть!
А еще —
покричать, посмеяться, попеть!
После
вылепить из пластилина коня…
Так что вы разбудите пораньше
меня!
– Ой, папка, это Лешке? – Катя подошла к отцу и обняла его. От него дымно пахло сигаретами и чем-то очень родным-природным, наверное, ее детством…
– Ему, Кукочка, а кому ж еще? Пусть читает, как подрастет. Ты дальше-то смотри, дальше!
Катя села и стала читать, не отрываясь:
Это ж интересно прямо:
значит, есть у мамы мама?!
И у этой мамы – мама?!
И у папы – тоже мама?!
Ну, куда ни погляжу,
всюду мамы,
мамы,
мамы!
Это ж интересно прямо!..
А я опять
один сижу.
* * *
Если папа бы раз в день
залезал бы под диван,
если мама бы раз в день бы
залезала под диван,
если бабушка раз в день бы
залезала под диван,
то узнали бы,
как это интересно!
* * *
Мне на месте не сидится.
Мне – бежится!
Мне – кричится!
Мне – играется,
рисуется,
лазается и танцуется!
Вертится,
ногами дрыгается,
ползается и подпрыгивается.
Мне – кривляется, дурачится,
улыбается и плачется,
ерзается и поется,
падается
и встается!
Лично
и со всеми вместе
к небу
хочется взлететь!
Не сидится мне на месте…
А чего на нем
сидеть?!
Катя улыбнулась, представив, как маленький Лешка будет тихо-мирно расти, встанет на ножки, начнет бегать, падать, с Бонькой играть, с дедом вести умные беседы… А потом, когда научится читать, а научится он быстро, Катя первым делом обязательно даст ему прочитать его мысли – «Алешкины мысли»! Она даже улыбнулась от нахлынувшей нежности, что все это будет, обязательно будет…
Все меня настырно учат —
от зари и до зари:
«Это – мама…
Это – туча…
Это – ложка…
Повтори!..»
Ну, а я в ответ молчу.
Или – изредка – мычу.
Говорить я
не у-ме-ю,
а не то что —
не хочу…
Только это все – до срока!
День придет,
чего скрывать, —
буду я ходить
и громко
все на свете
называть!
Назову я птицей – птицу,
дымом – дым,
травой – траву.
И горчицею – горчицу,
вспомнив,
сразу назову!..
Назову я домом – дом,
маму – мамой,
ложку – ложкой…
«Помолчал бы ты немножко!..» —
сами скажете
потом.
* * *
Вся жизнь моя (буквально вся!)
пока что —
из одних «нельзя»!
Нельзя крутить собаке хвост,
нельзя из книжек строить мост
(а может, даже – замок
из книжек
толстых самых!)
Кран у плиты нельзя вертеть,
на подоконнике сидеть,
рукой огня касаться,
ну, и еще – кусаться.
Нельзя солонку в чай бросать,
нельзя на скатерти писать,
грызть грязную морковку
и открывать духовку.
Чинить электропровода
(пусть даже осторожно)…
Ух, я вам покажу, когда
все-все
мне будет можно!
* * *
Жду
уже четыре дня,
кто бы мне ответил:
где я был, когда меня
не было
на свете?
Конечно, это была отдушина – недавно появившийся в семье мальчишка. Роберту нравилось с ним общаться, боязно поначалу, но очень интересно. У него самого-то дедов не было. То есть были в детстве, но чисто номинально, где-то, не рядом. Ощущения от этого ребенка были новые, еще в его жизни не испытанные, не яркие и острые, а нежные и обволакивающие, обнажающие суть. Он очень старался все успевать, но работы было много, работа затягивала, занимая и отнимая время.
Одновременно он тянул председательство в трех важных комиссиях: по наследию Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама и Владимира Высоцкого. Это были долгие
Ознакомительная версия. Доступно 15 из 77 стр.