Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

– Что ж, теперь я точно знаю, что это не глюки, – вздохнула Аленка.

– Не что?

Она махнула рукой и пошла в глубину дома откапывать веник. Филя снял с гвоздика рулетку и стал замерять уцелевшие ножки стола.

Мы с Мелким растянули изгрызенное одеяло: может, еще можно починить? Некоторые лоскутки были совсем нетронуты, а кое-где зияли огромные дыры – с блюдце и даже с корыто. Жаль, очень жаль. Такое одеяло шьется не за один вечер, и не одной работать надо, а то в глазах задвоится. Добрый месяц вечерних посиделок с песнями и мальчишками, которые порукастее, – вот что такое лоскутное одеяло. Только у нас, кажется, нет этого месяца.

Мелкий презрительно скомкал одеяло и затолкал его в сундук. Аленка шумно возилась в другой половине комнаты, но вдруг притихла, чтобы взвизгнуть на весь Остров:

– ШКУРЫ!!!

Мы рванули к ней. Аленка стояла посреди комнаты в куче древесной трухи и кусочков ткани и меха. Шкуры! Шубка журналистке! Даже Филька, похоже, понял сразу, чем грозит нам утрата Аленкиных шкур.

– Ален, все?

– Много было?

– Двадцать! – Аленка с ревом опустилась на бесполезную гору меха. – Что я ей скажу?! Что мы будем делать? Пропали! Сожрут нас тут всех!

Филя поднял с пола обгрызенный хвостик ламы, пощекотал себя за ухом и сказал:

– У тебя же осенью огромное стадо было. Нет, оно и сейчас хорошее, но…

– Точно! – Аленка вскочила на ноги, и слезы высохли, будто от одного этого движения. – Точно, у Дуба должны быть еще!

Пару раз в год, иногда чаще, Дуб ездит в город, чтобы продать излишки продуктов и прикупить ткани, спичек, свечек, новых саженцев или какую интересную скотину, какой у нас нет. Мы любим такие дни. Во-первых, Дуба целый день нет на Острове (а иногда и два-три дня), ну и, конечно, всем охота получить новый спиннинг или пушистого белого верблюжонка.

Все, что предназначалось на продажу в городе, Дуб забирал себе и хранил до следующей большой вылазки. Шкурки, обувь и все, что не портится, лежало у него в сарае около дома. Иногда ребята сами складывали вещи, не дождавшись, пока Дуб заберет. Подозреваю, что он сам плохо представлял, что у него в сарае, ведь вести записи у нас запрещено даже Дубу. Но мысль о том, чтобы пойти туда и взять Аленкины шкуры, меня пугала:

– Воровать грех.

– Почему воровать? – удивилась Аленка. – Я сама их растила, сама выделывала. Хотела продать и испросить себе пуховую козочку, но теперь передумала – где тут кража? Только Дубу это не обязательно знать.

– Вот и получается кража!

– Слушай, ты воздушный шар хочешь? – вмешался Филя.

Я молчала. Было что-то страшное и неправильное в этом поступке. Не то же, что и во всей затее с воздушным шаром, нет. То страшная тайна, а это страшный грех.

– Как хочешь, мы сходим без тебя. Не знала, что ты такая неженка.

Я кивнула, хотя на душе было кисло:

– Может, найдем другой способ?

– Какой?! Шкуры у меня были, пока крысы не слопали. Теперь только у Дуба. Ты посиди с Мелким, а мы мигом сбегаем!

– Куда ты, – спрашиваю, – мигом? Мигом двадцать шкур[4] не утащишь. Придется и Ваську втягивать.

– Твоя правда. Ну прости!

Я махнула рукой, и мы пошли за Васькой.

Васька был во дворе и самозабвенно сколачивал новую табуретку, мать поблизости вытряхивала одеяло.

– Привет, мам. Позволь, мы Ваську отзовем на тяжелую работу?

Васька отложил табуретку без лишних вопросов и пошел. Аленка быстро зашептала ему на ухо, зачем его позвали.

– С ума сошли! – восхищенно выпалил он. – Дуб от нас мокрого места не оставит.

– Если заметит, – успокоила Аленка. – У него этого добра до потолка навалено. Не ворчи, это же для дела!

Он, конечно, поворчал для приличия, но скоро мы пошли. Филя и Мелкий молча тащились следом, глядя под ноги.

Около Дубова дома Лешка поливал деревья из бочки с дождевой водой (совсем наш Дуб обленился). Дверь дома была подперта доской – значит, отошел Дуб, хоть в этом повезло.

– Двадцать, – шепнула мне Аленка. – И смотри, чтобы все серенькие! – и пошла забалтывать Лешку.

Мы с мальчишками присели за колодцем, Лешка нас не видел. Сарай со шкурами был в пяти шагах от нас, конечно, запертый на замок, но в маленькое окошко без стекла вполне мог просочиться Мелкий. Я спросила его:

– Слышал?

Он кивнул. Аленка между тем подошла к Лехе и начала что-то быстро ему говорить. Она встала лицом к нам – так, чтобы Леха, глядя на нее, был к нам спиной. Он развернулся к ней, да так и встал – с ведром и открыв рот. Филя подмигнул мне: пора.

Вдвоем с Васькой они подхватили Мелкого, на цыпочках подбежали к окошку сарая и легко, как мешок с пухом, закинули его в окно. Очень долго из сарая слышалась возня – даже мне, с пяти шагов! Лешка стоял с другой стороны, где дверь, и легко мог расслышать, как бродит в сарае Мелкий, натыкаясь на звенящие горшки и шурша оберточной бумагой. Аленка специально говорила громче, визгливо хохотала, в общем, справлялась, но мне все равно было неспокойно. Мы воры. Никакой Аленкин смех не в силах был заглушить эту короткую мысль.

Наконец из окна посыпались шкуры. Они лезли наружу пластинами, по пять в каждой, переложенные оберточной бумагой, обработанной от моли. Четыре пачки. Нам нужно четыре такие пачки. Мы воры.

Мальчишки ловили их и складывали к ногам. Когда горка выросла Филе по пояс, он притащил ее мне и вернулся. Мне? Аленка заливисто хохотала. Я подхватила гору шкур и, прячась за кустами, помчалась к Аленкиному дому. Попадется кто-то навстречу – я ж со стыда сгорю!

Под ноги лезли мелкие камешки и кустики, хвостики шкур болтались в ногах: вот уж не подумала бы, что у ламы такой длинный хвост! Из-за вороха шкур я толком не видела, куда бегу, и все боялась свалиться кому-нибудь под ноги. Уже на спуске, в двадцати шагах от Аленкиного дома, я услышала голоса и шмыгнула в кусты.

Серый мех зацепился за колючку. Я протянула руку отцепить – и вся пачка шкур ворохом разлетелась мне на ноги. А голоса приближались. Я сгребала шкуры, обдирая о шиповник (ох, будет куму-то дырявая шубка!), краем глаза