Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

– А ну стой на месте! – Я подобрала юбку и рванула в гору по бездорожью, так быстрее. Голос удалялся. – Я сейчас уйду спать, а ты попадешься Дубу! И не говори, что я тебя не предупреждала! – Кажется, это подействовало. По крайней мере, хозяйка голоса остановилась, и несколько шагов я бежала, слыша, как он приближается. Я выскочила к лесу, оглянулась – никого. Только черные скелеты стволов – и голос из глубины. – Если ты думаешь, что я собираюсь разыскивать тебя ночью в лесу… – рассердилась я, но голос всхлипнул совсем рядом. Я даже оглянулась посмотреть, не обогнала ли случайно его невидимую хозяйку.

Пусто. Через секунду голос уже раздавался в другой стороне, но не в лесу. Он поднимался выше по серпантину, туда, на вершину горы. Это был не лес, и я, не раздумывая, побежала туда. Дорожка нелепыми куделями гнала вверх и вверх. Голос как будто шел на шаг впереди меня. «Здесь негде спрятаться», – думала я и бежала на голос. «Здесь нет девочек, кроме меня и Аленки», – голос стал удаляться быстрее, и я прибавила ходу.

– Нечистый водит! – кажется, вслух крикнула я и выскочила к дому Пророка.

Подниматься сюда ребятам строжайше запрещено. Я только в «Мемуарах» слышала об этом пике и, может быть, видела мельком, когда была маленькая. Но тогда я смело толкнула калитку. Домик Пророка стоял под низким небом, серым от туч, на горизонте плескалось серое море, почти не отличимое по цвету. Черный кусочек земли под ногами, малюсенький – только встать, а впереди – плоский камень-алтарь.

На камне сидела Татьянка, умершая в прошлом году от лихорадки. Она обхватила колени руками и плакала.

Я только тогда сообразила, что голос был больно знакомым. Я почувствовала, как у меня холодеют ноги и из горла выдавливается только сдавленный писк:

– Ты… Слезь оттуда!

Татьянка подняла голову и обратила на меня лицо. Оно было чужим. Нет, это была Татьянка, точно она. Но ее лицо было исписано сеточкой мелких шрамов, и руки такие же.

– Не бойся, – сказала Татьянка. – Это было почти не больно.

– Ты же от лихорадки умерла! Зимой! Дуб говорил!

Татьянка улыбнулась, и я заметила, что половина зубов у нее обломана, будто она грызла этот проклятый камень.

– Кому ты веришь, глупая? Какая лихорадка в двадцать первом веке!

Я не знала, что ответить. Ветер с шумом ударил в лицо, и Татьянка начала бледнеть, как отражение в воде.

– Посмотри мои рисунки, – крикнула она сквозь шум ветра. – Там, под домом, в стеклянной баночке, слышишь? Обязательно посмотри!

Я развернулась и побежала. Я мчалась домой, будто за мной гнались, и совершенно не думала о вечерней проверке – наверное, потому и успела. Ворвалась за две минуты до Дуба. Нырнула под одеяло и накрылась с головой. Сердце бешено колотилось где-то в голове, и на лбу выступил пот.

– Ты чего? – сонно проворчал Филя. – Опять привидение видела?

Я кивнула.

Все утро Татьянка не шла у меня из головы: вторая бесовщина за сутки, это чем же я так нагрешила-то? Прикопанный нутренок, маленькая ложь – как же дорого он мне обошелся! А все-таки я думала, что дело не в этом. Если Аленка говорит, что мертвые приходят нас о чем-то предупредить, то может, и правда? Рисунки, она сказала – рисунки. Ни Аленка, ни братья, как назло, не спешили показываться мне на глаза: утро, самая рабочая пора, все разбежались по своим участкам. Я сама все утро проторчала в нутрятнике, обметая паутину и вычищая клетки. К обеду вышла пообтрясти деревья – да так с пустым ведром и отправилась к Аленке: сил моих не было больше молчать.

Мелкий сидел верхом на сливе и кидался ягодами, через раз попадая в ведро. Под деревьями бродил Тиша и с удовольствием подбирал сливы, упавшие в траву. Увидев меня, Мелкий помахал и кивнул на дровяной сарай, откуда доносились болтовня и грохот.

– Ну не умею я аккуратно складывать дрова, – оправдывалась Аленка из сарая. – Вроде сложишь все красиво, а потом потя-анешь из кучи полешко – и обвал. Как до сих пор не раздавило?!

– У меня сто раз так было. – успокаивал Филя. – Я смирился.

Я заглянула в сарай: мой братец с Аленкой складывали в гору наколотые дрова, поодаль на куче бересты сидел Васька и стучал по колуну.

– Разболтался… – ворчал он. – Как ты его себе на ногу не уронила…

– Я вас ищу, а вы все здесь. – Я набрала дров и пошла помогать, чувствуя, что мне не хватит духу рассказать им.

– Что случилось-то вчера? – У моего братца ужасная привычка требовать самых сложных вещей. Я как стояла с охапкой дров, так стоя и выдала все, что случилось вчера. Кажется, даже на одном дыхании.

Аленка с Васькой слушали открыв рот, а Филя мрачнел с каждой фразой. Когда я закончила, он завопил: «Ты врешь!» – и вылетел из дровяника как ошпаренный. Мы трое переглянулись и помчались за ним. Мой братец на эмоции скуп и улыбается редко, а уж если злится или боится – вообще виду не покажет. А тут истерит, будто вдвое младше, чем есть.

Он бежал мимо деревьев, стегая стволы сорванным прутиком. Аленка с Васькой бежали следом:

– Филя, подожди! Что случилось-то?

Когда деревья закончились, мой братец встал, глядя на море под горой, и резко развернулся нам навстречу:

– Ты врешь, Настя! Скажи, что ты врешь.

– Да с чего мне?!

– Дар Спокойствия – это скотина, выращенная с любовью твоими руками, – повторил он со слов Пророка. – Только тогда он работает. Это не может, не может быть человек! Ни бабка. Ни Татьянка! Это убийство! – последнее он взвизгнул и умчался вниз по горе.

Мы глядели ему вслед, и, кажется, все трое думали об одном и том же. Бабка Мелкого, Татьянка – почему они обе сидели на камне, почему они были ранены. Почему Татьянка померла ни с того ни с сего, не так уж сильно она болела! Славик вот сильнее болел перед тем, как помереть. Но нас все равно к нему пускали, а к Татьянке – нет.

– Глупость какая! – сказала Аленка, выжидательно глядя на нас. Она недавно на Острове, не то что мы с братьями.

Филя уходил все ниже по горе, к морю. Под ошарашенным взглядом Аленки мы с Васькой уселись под алычу и стали вслух