Дневник мертвых бывших - Эмма Шиммерман

Она подходит и снимает корону с моей головы, кладя ее обратно на книжную полку с другими ее коллекционными экспонатами.

– Ну, не сглазь.

– Я бы никогда не сглазила!

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она. – По поводу Джоны.

Жизнь Клэр чиста и романтична, как исполняемый ею балет. Я бы никогда не испортила ее своими проблемами. При мысли о том, что она узнала бы каждую крошечную грязную подробность моей жизни, мне становится стыдно, что я изначально могла бы когда-либо так ее подвести. Так что я не обсуждаю с ней свои чувства или переживания. Старшие сестры дают младшим советы, а не повод для беспокойства.

– У меня все хорошо, я просто приехала сюда, чтобы отдать дань уважения его семье, а затем я вернусь в колледж. Что ты читаешь? – меняю я тему.

– О, это? – Она идет обратно к постели и поднимает книгу. – Она такая классная. Я дам ее тебе, когда дочитаю. Она про мир с драконами и магией и про главную героиню, влюбленную в обоих этих мужчин, но они братья, поэтому она должна выбирать.

– Она не должна выбирать: она может любить их обоих, – шучу я.

Клэр лишь бросает на меня сердитый взгляд. Я провожу пальцем по ее комоду.

– Ну, я действительно люблю магические миры, которые заставляют меня забыть об этом мире, – бормочу я себе под нос.

– Только подумай, в это же время в следующем году ты сама, возможно, опубликуешь нечто подобное. – Она поднимает книгу. – Бестселлер по версии «Нью-Йорк таймс», это будешь ты, Слоан.

Я не могу не улыбнуться, когда она говорит это. Мы с Клэр вместе воображали фантастические миры с тех пор, как она научилась говорить. Мы говорим о персонажах, словно бы они были нашими знакомыми. Мы любим, когда они любят, и мы плачем, когда они плачут. Мы так глубоко ощущаем слова на бумаге, что они с тем же успехом могли бы быть запечатлены на нашей коже, словно тату.

– Я уж точно попытаюсь, – говорю я.

Я так и сделаю, ради нее.

– Нервничаешь? – спрашивает Адриенна, когда мы стоим в цепочке встречающих в похоронном бюро.

– Ага, немножко, – отвечаю я, от нервов уже искусав внутреннюю часть щеки.

– Не стоит, это всего лишь Джон и Лиза.

Родители Джоны. Ее тон действует мне на нервы. «Я знаю, я знаю их лучше, чем ты», – хочу сказать я.

Когда его мать видит меня, у нее на глаза наворачиваются свежие слезы.

– Слоан? – шепчет она, словно бы не может поверить, что я действительно стою перед ней. Я киваю, когда подхожу, чтобы обнять ее. – Спасибо, что пришла. Он действительно тебя любил.

Я уверена, что в течение какого-то времени так и было. Но только таким образом, каким могут любить друг друга два ученика средней школы: слепо. Когда кажется логичным встречаться, потому что он квотербек, а ты чирлидерша. Любил бы Джона меня сейчас? Вероятно, нет.

– Сожалею о вашей утрате, – говорю я.

Затем я обнимаю его отца и выражаю свои соболезнования. Он рассеянно кивает, отчего я задаюсь вопросом, не отгораживается ли он от всего этого. Ни одно лицо в этой цепочке людей не имеет значения, потому что ни одно из них не принадлежит Джоне.

С трясущимися руками я подхожу к гробу и смотрю вниз на его лицо. Он не сильно изменился за годы. Он выглядит так же, как тогда, когда я однажды нашла его спящим на диване после футбольной тренировки. Слезы, что я сдерживала, тихо скатываются одна за другой. Первый парень, которого я когда-либо любила, и первый парень, который когда-либо разбил мне сердце.

– Я давно простила тебя, – шепчу я.

Вернувшись в Пембрук, я не могу побороть слабое оцепенение. Я заявляюсь на свое единственное занятие в понедельник, так и не сняв пижаму, забираю учебный план для курса профессионального редактирования и возвращаюсь домой, чтобы валяться в постели. Мне звонят и Анника, и Дани, но я их игнорирую. Мне нужен еще один день, чтобы оплакать Джону. Я достаю свой дневник и снова прочитываю надгробную речь для него, смущаясь, когда я добираюсь до конца. Неправильно хранить эту речь, не сейчас, после того как я сказала ему, что простила его. Я бросаю дневник в свою школьную сумку и иду в машину. В Пембруке есть парк, в двух шагах от кампуса, с высокими холмами зеленой травы и протекающей через него рекой. С самого высокого холма видно весь кампус.

Я ложусь там на траву, глядя вверх на голубое небо. Если существуют небеса, там ли сейчас Джона? Парит ли его дух в облаках, глядя вниз на нас? Или же он бродит по земле? Лежит ли он со мной здесь прямо сейчас? Я протягиваю руку в сторону и провожу ею по траве. В киноверсии моей жизни камера снимает меня поворотом сверху вниз. В своих глазах я вижу там его, смотрящего на меня в ответ, и моя рука лежит у него на груди. Но когда сцена возвращается к полю зрения камеры, на траве лежу лишь одна я.

Когда я решаю, что время пришло, я вытаскиваю дневник и вырываю страницу Джоны. Я хватаю из сумки зажигалку и вытягиваю руки с обоими предметами перед собой. По взмаху моего большого пальца появляется маленькое пламя как раз под надгробной речью. Я приближаю их друг к другу, пока бумага не начинает чернеть над пламенем, загораясь и распространяя огонь по всей странице. Я держу ее за уголок, пока она полностью не превратится в пепел, который уносит ветром.

Я встаю рано, чувствуя себя легче, чем вчера, словно бы сожжение надгробной речи сняло с моего сердца невидимый груз. В этом семестре основная часть моих занятий приходится на вторник и четверг, и, даже хотя сейчас неделя раздачи учебных планов, я хочу сегодня произвести хорошее впечатление. Я стою в спальне перед зеркалом в полный рост, разглаживая бежевый блейзер.

«В этом году ты получишь высшую оценку по всем своим предметам. Ты не попадешь в неприятности. Ты не позволишь никаким парням тебя доконать. Ты напишешь свою первую книгу. Ради Клэр. Ради себя». – Я записываю это и приклеиваю заметку к зеркалу. Я где-то читала, что записывание своих целей помогает тебе в действительности достичь их. Я трижды повторяю цели, и под конец я почти верю в это.

Я встречаюсь с Анникой, чтобы выпить кофе, напротив здания английского факультета, в котором проходит большая часть наших занятий.

– Я все еще не могу поверить, что они не заставили тебя в этом году пересдать курс писательского мастерства первого уровня, – говорит она, хватая с прилавка свой