Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Йен! – кричу я. – Осторожней!

Но мой возглас тонет в громком вопле, с которым Йен исчезает из виду.

– Йен! – вскрикиваю я и бросаюсь в ту сторону, лабиринт многократно повторяет за мной его имя, пока сквозь эти крики наконец не пробивается голос самого Йена.

– Стой! Не подходи ближе: здесь яма!

Песок и гравий скользят у меня под ногами, но мне удается затормозить. Я опускаюсь на колени и освещаю край провала налобным фонариком.

– Ты цел? – кричу я, осторожно подвигаясь на четвереньках ближе к краю. Луч фонарика падает вниз, и я вижу окровавленное лицо Йена, страшное, какими изображают лица проклятых.

– Немножко поцарапался и ушибся, – отвечает он небрежно, но при попытке встать морщится от боли. – И лодыжку, похоже, растянул. Посвети сюда, я поищу свой фонарик и веревку.

– Хорошо, что ты ее захватил, – говорю я, стараясь не выдать голосом охвативший меня страх. Поток воздуха, который я ощутила перед тем, как Йен упал, все еще овевает меня. Такое ощущение, что десятки ледяных пальцев цепляются за мою одежду, задевая кожу. Я чувствую на себе испуганные взоры нарисованных фигур – жертвенных ягнят, которых ведут на заклание. Йен находит свой фонарик, осматривает дно ямы и отыскивает моток веревки.

– Да, это хорошо, – кряхтит он, поднимая моток и морщась от боли. Правая рука у него висит неподвижно и под необычным углом. – Кажется, я еще и плечо вывихнул.

Он направляет на меня свой фонарик, и я на несколько секунд слепну.

– Извини, – бормочет Йен, водя лучом по краю ямы. Теперь я вижу, что провал тянется почти во всю ширину туннеля, лишь вдоль левой стены идет узенькая тропинка. До противоположного края, который ниже этого, не меньше трех метров – слишком далеко, не перепрыгнуть.

Я снова смотрю вниз: Йен пытается взмахнуть поврежденной рукой.

– Боюсь, что призов в крикете я уже не возьму, – шутит он, перекладывая веревку в левую руку. Он делает пробный бросок, но веревка падает, не долетев метра до верха.

– По-моему, тот край пониже, – говорю я, – и с той стороны на дне ямы какой-то бугорок, ты можешь на него встать. Мне кажется, я смогу перебраться на другую сторону вдоль стеночки.

– Ни в коем случае! Это опасно. Если ты упадешь сюда, то можешь сильно пораниться – хуже, чем я, – и кто тогда будет нас спасать?

– Аника, – отвечаю я, показывая браслет с бечевкой на запястье. Мысль об Анике на том конце бечевки придает мне уверенности. – Кроме того, если ты выберешься на эту сторону, нам все равно придется переправляться на ту.

– Я уже не уверен, что нам стоит идти дальше. Здесь могут быть еще провалы типа этого или даже хуже. Похоже, что эту яму вырыли нарочно. Мне повезло, что здесь не было заостренных кольев… о черт!

– Что с тобой? – Я свечу фонариком в яму, пытаясь понять, какая еще напасть грозит Йену. Он сидит на корточках у земляного холмика на дальней стороне ямы, счищая рыхлую землю с чего-то, что отсвечивает белым в луче фонарика. Возможно, это лежащая статуя или…

Под слоем земли обнаруживается человеческий череп.

– Это одна из жертв… – Я бросаю взгляд на нарисованные на стене лица. Плач ветра в туннеле усиливается, как будто эти женщины оплакивают какую-то из своих подруг.

– Я придерживаюсь той же версии, – доносится из ямы.

Это так похоже на того знатока античной истории, которого я повстречала – и в которого влюбилась – пятнадцать лет назад, что меня разбирает смех. Он сидит под землей в ловушке в одной яме со скелетом и занимается раскопками, ведя при этом ученую беседу. Йен стоит на коленях перед земляным холмиком, осторожно счищая землю с костей.

– Полагаю, наша первая версия – что здесь проводился мистический ритуал – не находит подтверждения. Вспомним, собственно, критский лабиринт. Что мы о нем знаем?

– Давайте подумаем, детектив Пифагор, – передразниваю я Йена, догадываясь, что он пытается удержать меня от паники – так часто делал мой отец, когда я просыпалась ночью от кошмарного сна, – и от попыток перебраться на другую сторону провала. – Царь Минос приказал гениальному мастеру Дедалу построить этот лабиринт для Минотавра.

– Для кого? Кто такой этот Минотавр? – подбрасывает он вопрос.

Очевидно, мне не дадут отделаться короткой исторической справкой.

– Сын его жены Пасифаи, воспылавшей противоестественной страстью к быку. Это было наказание за то, что царь Минос не совершил жертвоприношения Посейдону. Обратите внимание, коллега, что за грехи мужчин всегда расплачивались их женщины.

Затем я рассказываю, как Минос, чтобы накормить Минотавра, потребовал от Афин дань в виде десяти молодых женщин и десяти юношей, которых должны были отправить в лабиринт навстречу гибели. Потом замолкаю. Не очень-то приятно рассказывать эту историю здесь, в темноте. Глядя на нарисованные на стене фигуры, я чувствую их ужас, а в вое ветра слышу рев Минотавра и предсмертные крики его жертв. Я приглядываюсь к жмущимся друг к другу женщинам и девушкам и впервые замечаю у них на ногах кандалы.

– Это были рабыни! – восклицаю я.

– Думаю, да, – соглашается Йен. – Помнишь, что ты сказала, когда мы впервые плыли на остров?

– Что мы вступаем в страну мифов?

– Да, и что мы повторяем маршрут, по которому греки добирались до Трои…

– И этим же путем они возвращались с добычей – золотом Трои и захваченными в рабство женщинами. Но эти изображения не могут быть такими древними! – неуверенно возражаю я, хотя пробежавший по телу озноб говорит об обратном. Как сказал однажды отец: «Когда перед тобой великое античное произведение, ты это просто чувствуешь».

– Может, и не древние, – говорит Йен. – Надо бы провести анализ краски. Но они сохранились, потому что находились под землей – вспомним фрески в Кноссе. Они датируются тринадцатым веком до нашей эры, примерно временем Троянской войны. Но даже если здешние не такие древние, обряд мог быть таким же. Память о рабынях, которых привозили сюда и приносили в жертву, могла сохраняться веками.

– Это просто ужасно!

– Да, – соглашается Йен, – и вот это тоже.

Я смотрю вниз: он держит в руке какой-то предмет, отблескивающий золотом в луче фонарика.

– Что это?

– Золотой браслет с голубым мати и буквой «И».

– Ифигения! – выдыхаю я и несколько секунд не могу вдохнуть от ужаса. Одно дело – размышлять о жертвах трехтысячелетней давности; совсем другое – представить робкую, застенчивую Джину лежащей здесь, в этой