Зарубежный детектив-2026-13. Книги 1-10 - Мишель Бюсси

Я не вижу особого смысла пускаться в рассказы о GPS-трекерах.

– Так чем мы можем вам помочь? – спрашивает Молли.

Виктория поворачивается ко мне:

– Вы можете рассказать мне все, что вы помните?

– Про Фуэнхиролу?

– Да.

Я с сомнением во взгляде смотрю на Молли.

– Все в порядке, Сами, – со смехом говорит моя жена. – Я знаю, что была у тебя не первой.

– Да, но это не означает, что мне было бы приятно слышать, как ты рассказываешь о своем бывшем.

– Это потому, что я взрослее тебя, – говорит Молли. Потом спрашивает: – Ты собираешься вдаваться в подробности относительно секса?

– Нет.

Молли взмахом руки делает мне знак продолжать.

Я как могу излагаю историю моей поездки в Европу в обществе членов студенческой команды по лякроссу, о нашем знакомстве на «Дискотеке пальмерас», о квартирке Анны в Фуэнхироле, о наших ленивых днях на пляже, о вечеринках в ночных клубах, о единственном человеке, который казался вовлеченным в ее жизнь, торговце наркотиками по прозвищу Базз из Нидерландов. Рассказывая, я пытаюсь уловить в ее взгляде какие-то признаки узнавания, но ничего такого в нем нет. Я вижу перед собой женщину, заинтересованную и прекрасную слушательницу. Эта мысль мгновенно переносит меня в прошлое. Анна была прекрасной слушательницей. Мы с ней болтали допоздна, и я сам не замечал, как выкладывал ей какую-нибудь очередную историю о том, как опростоволосился или сел в лужу (нет, не о том, о чем вы подумали). Никогда прежде я до такой степени не раскрывался ни перед одной девушкой. По моему опыту, женщины любят слушать, как их мужчины признаются в своих недостатках и демонстрируют им свои уязвимые места, но не хотят, чтобы ты при этом производил впечатление слабака. Не знаю уж, можно ли считать это противоречием или нет, но дело обстоит именно так.

– Расскажите мне побольше об этом Баззе, – просит Виктория.

Я пытаюсь, но известно мне немногое. Описываю его внешность и говорю, что у него был сильный голландский акцент.

– Сколько ему, на ваш взгляд, было лет?

– Побольше, чем нам. Лет тридцать пять – сорок. Тогда он казался мне чуть ли не стариком.

Я умолкаю и жду. Мы вплотную подходим к главному вопросу, и я до сих пор не очень понимаю, каким образом к нему подступиться.

И, словно прочитав мои мысли, Виктория спрашивает:

– И как все это закончилось?

Я все еще полицейский. Ты не даешь, не получив чего-то в ответ. Когда допрашиваешь подозреваемого, ты, разумеется, не выкладываешь ему всю информацию по делу. Ты кое-что придерживаешь – чтобы разговорить его или подловить на вранье. Думаю, Виктория Белмонд не пытается темнить, но до конца пока все же не уверен.

Я беру стул из угла и придвигаю его к столу так, чтобы он оказался ближе к Молли, чем к Виктории. Мне не хочется вторгаться в ее личное пространство.

Я изо всех сил стараюсь не включать полицейского. Я улыбаюсь обезоруживающе, как только могу, и демонстрирую Виктории лицо, которое ей, по ее уверениям, так нравится.

– Можно, я сперва задам вам пару вопросов?

Она хлопает глазами, но отвечает:

– Конечно.

– Вы Виктория Белмонд, так?

– Ну да.

– Что вы помните?

– Про вас?

– Для начала.

– Ничего. Я же уже говорила. Простите. Я не помню ни вас, ни Испанию, ни Базза – ничего из этого. Не хочу, чтобы вам показалось, что я разочарована, но никакие воспоминания во мне не всколыхнулись.

– Это то, ради чего вы сюда приехали?

– Да.

– Вы надеялись, что, возможно, я смогу восполнить хотя бы часть пробелов в ваших воспоминаниях о том времени, когда вы… когда вас считали пропавшей без вести.

– Да. Но это была не единственная причина. Есть и другая.

– И что же это за причина? – интересуюсь я.

– Я уже говорила. Когда я увидела сперва вашу фотографию… а потом и вас самого на занятии… мне захотелось сказать вам, что на самом деле со мной все в порядке.

И прошлое вновь подступает к моим глазам, так что в горле встает соленый ком.

– Сами? – подает голос Молли, но я ничего не отвечаю.

Я тронут и испытываю горячую благодарность. По правде говоря, теперь, когда я вижу ее своими глазами и знаю, что она жива и здорова, с моей души свалился огромный камень.

Виктория склоняет голову набок:

– Почему у меня возникло такое желание?

– Я не знаю, – говорю я, но теперь обе женщины смотрят на меня с таким выражением, как будто насквозь видят мое вранье. Я пытаюсь взять себя в руки и включить полицейского. – Вы можете рассказать мне все, что помните? Не только про меня?

Виктория подносит кружку к губам, но на этот раз рука у нее дрожит. Молли замечает, что кружка почти опустела. Она встает сделать еще чаю.

– Вы знаете, как меня нашли? – спрашивает Виктория.

– В какой-то забегаловке в Мэне, – говорю я.

– Я находилась в состоянии ступора. Как будто я жила, отгороженная от всего мира стеклянной перегородкой. Как будто слышала, что мне говорят окружающие, но слова еле пробивались сквозь это стекло. Я не понимала их. И у меня было такое ощущение, словно я пытаюсь им что-то сказать в ответ, и даже не говорю, а кричу, но никто меня не слышит. Я никого не знала. Не знала, кто я такая. Не могла даже толком различить ничьих лиц. Поначалу не знала даже, как меня зовут. Моя память была сплошным белым пятном. Только когда я увидела родителей и брата, что-то начало пробиваться. Но все равно то, что я думала и чувствовала, было каким-то раздробленным, фрагментированным, как будто я была разбитым стеклом, которое невозможно уже склеить, но по каким-то осколкам я могла понять, что раньше я была стеклом. Простите, я бестолково объясняю.

– Все в порядке, – заверяет ее Молли.

– Вы хотите знать, что я помню об этих одиннадцати годах, – говорит Виктория, – так я вам скажу. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Ничего. Нет, даже хуже чем ничего. Это то, как я для себя это описываю. «Ничего» сойдет. Это просто провал в памяти. Такое впечатление, что я легла спать в восемнадцать лет, собираясь встречать Новый год в компании подружек, а проснулась почти тридцатилетней. А между этим – ничего. Но периодически в памяти всплывают какие-то обрывки ощущений. Темнота. Повязка на глазах. Я помню, что меня неоднократно кто-то избивал. Когда я вернулась, врачи сказали, что в какой-то момент у меня был сломан нос и раздроблена скула. Я помню страх. Мне все время было страшно. Я не помню Испанию, но временами у меня возникают воспоминания о слепящем солнце.