Зарубежный детектив-2026-13. Книги 1-10 - Мишель Бюсси

Заказывает еду всегда папа, и берет он неизменно одно и то же: димсам, креветки в омаровом соусе, жареный рис и свиные ребрышки. Иногда мы заказываем что-нибудь новенькое на пробу, но до сих пор ни одно блюдо еще в нашем постоянном меню не прижилось. Мама восемь лет назад умерла от рака яичников, и папа внезапно превратился в завидного вдовца. Он этого не стесняется. Регулярно ходит на свидания, заделался, как это раньше называли, плейбоем, и, хотя он познакомил нас с пятью или шестью своими «приятельницами», приглашения на семейный ужин не удостоилась ни одна.

«Они умные и красивые, и я наслаждаюсь их обществом, – сказал он мне как-то раз в приступе откровенности, спровоцированном чересчур большим количеством виски, а потом постучал указательным пальцем по груди. – Но место в моем сердце навсегда занято твоей матерью».

Папа – настоящий франт. Он носит винтажные костюмы. Над верхней губой у него тоненькие, идеально симметричные усики; черные, с заметной проседью волосы обильно умащены гелем и зализаны назад. Папа всегда носит в кармане расческу. Он из тех мужчин, которые выглядят так, как будто открывают перед дамой дверь, даже когда они этого не делают.

Генри страшно радуется каждый раз, когда видит своего «деду»: его мордашка озаряется улыбкой, и кроха принимается дрыгать ножками, как будто все его маленькое тельце пытается выразить то, чего он не может пока сказать словами. Молли тоже обожает моего отца и как-то раз даже обмолвилась, что именно после знакомства с ним решила, что меня «надо брать». Бытует мнение, что женщина со временем превращается в свою мать, как-то объяснила она мне. Так вот, когда она познакомилась с моим отцом, то подумала: хорошо бы подобное было верно и в отношении мужчин тоже. Все это, конечно, очень трогательно, но я никогда в жизни не был франтом и вообще пошел в маму.

Я стараюсь, чтобы было не очень заметно, что мысли мои, пока я поливаю омаровым соусом жареный рис, заняты совершенно посторонними вещами, но отец и жена знают меня как облупленного. Кого я пытаюсь обмануть? Генри сидит в высоком стульчике, по уши перемазанный рисом, и из его кулачка вытекает начинка пельменя. Молли поднимается и достает нашего сына из стульчика.

– Пойду-ка я его переодену, – говорит она.

– Давай я схожу? – предлагаю я.

– Я сама. Все равно мне нужно в туалет.

Предлог шит белыми нитками, но я все понимаю. Молли хочет на несколько минут оставить нас с отцом наедине. Мне тоже весь вечер этого хотелось, и в то же самое время возможность уклониться от разговора меня более чем устраивала: мы с папой избегали его без малого четверть века.

Папа начинает:

– Значит, убийца Николь вышел из тюрьмы.

Это не совсем та тема, которая была у меня на уме, но:

– Да, – говорю я.

– И как ты с этим справляешься?

– Нормально.

– И тебя не тянет, не знаю, взять дело в свои руки?

– Тянет? Наверное. Поддамся ли я? Точно нет.

Папа сощуривается. Думаю, он мне верит.

– Тебя гложет что-то еще, так ведь?

Я смотрю на него. Просто смотрю, молча. И он все понимает без слов.

– Ах ты черт! – Он откидывается на спинку стула и похлопывает ладонью по груди чуть пониже узла на галстуке. – Расскажи мне.

Упрашивать себя я не заставляю. Я быстро рассказываю ему о занятии, о неожиданном появлении Анны, о том, как я устроил за ней слежку, о нашем столкновении в театре на Таймс-сквер, обо всем. И на протяжении всего этого рассказа память упорно возвращает меня к тому международному звонку из Испании, к паническим ноткам в обыкновенно ровном голосе отца.

«Поезжай в аэропорт. Прямо сейчас. Ни с кем не разговаривай. Просто садись на первый же самолет домой. Или хотя бы в США. Все равно, в какой город…»

Отец слушает, постукивая пальцем по столешнице. Когда я заканчиваю, он говорит:

– Я не стану оскорблять тебя вопросом, точно ли ты уверен, что это та же самая девушка.

Я ничего не отвечаю.

Он продолжает барабанить.

– Ты, разумеется, понимаешь, что это хорошая новость. Это означает, что ты не…

Я чувствую, как внутри поднимается какая-то волна, но он говорит чистую правду. Все это время я ломал голову, что же случилось тогда на самом деле, перебирал в уме все возможные варианты – после того, как, сбежав из квартиры, в которой лежал «труп», осознал, что при мне нет ни кошелька, ни телефона, после того, как явился в местную полицию, к тому полицейскому, Карлосу Осорио, который сначала мне не поверил, а потом вдруг захотел со мной поговорить, хотя я так никогда и не узнал почему…

– Ни с кем не разговаривай. Просто садись на первый же самолет в США. Все равно, в какой город…

– Но, папа…

– Ты азиатский мальчик в чужой стране.

– А может…

– Правда никого не интересует. Послушай меня. На тебя повесят всех собак. Запиши номер моей кредитки. Садись на первый же самолет.

Я послушался. И улетел из Испании первым же рейсом – до Атланты. К тому времени, когда я приземлился, отец успел договориться с моей теткой, что я поживу у нее в Талсе. Месяцок. Потом месяцок превратился в два – просто на всякий случай. И все это время мы провели в ожидании, что Карлос Осорио позвонит на наш домашний номер в Нью-Джерси или на порог к нам нагрянут полицейские с ордером на экстрадицию меня в Испанию.

Ничего этого не произошло.

Осорио так и не позвонил. В новостях не появилось ни слова про найденный на курорте труп. И после моего возвращения из Талсы мы с отцом никогда больше об этом не говорили.

Папа откладывает в сторону палочки:

– Значит, твоя Анна на самом деле оказалась Викторией Белмонд.

– Похоже на то.

– И какие у тебя есть предположения по этому поводу?

Я снова вспоминаю любимую цитату из «Шерлока Холмса» о том, что не стоит слишком спешить строить гипотезы.

– Никаких.

– Когда мы только приехали в эту страну, – говорит отец, – во всех новостях было похищение Пэтти Херст. Ты о нем слышал?

Я киваю. Я тоже об этом думал.

– Пэтти было девятнадцать, когда ее похитили радикалы, – продолжает папа. – Вскоре она начала делать заявления против собственной семьи и участвовать в налетах на банки. В какой-то момент двоих ее похитителей арестовали за кражу из магазина. Она