Зима возмездия - Андреас Грубер

— Господин фон Коттен желает с вами побеседовать. В библиотеке своей виллы.

— Хочет порекомендовать мне хорошую книгу?

Верман остался серьёзен.

— Боюсь, что нет. — Он коротко мотнул головой в сторону автомобиля.

Водитель тут же небрежным щелчком отправил сигарету на мостовую, подошёл и распахнул перед Эвелин заднюю дверцу.

— Приятно сознавать, что я так востребована, — сказала она. — Но ваш шеф вполне может записаться ко мне на приём в моей конторе. Первая консультация бесплатная.

— Поверьте, господин фон Коттен о расходах не задумывается. А приём я только что и согласовал — если вы не возражаете. Прошу вас?

Это уже верх наглости. Эвелин едва сдержалась, чтобы не расхохотаться в голос.

Кем этот Рихард фон Коттен себя возомнил? Стоит ему спустить с поводка своего паршивого пса — и все пляшут под его дудку? Неудивительно, что Михаэль с годами научился ненавидеть отца.

— Сожалею, но на сегодняшний вечер у меня уже другие планы.

— Какие именно? — спросил Верман.

— Мне нужно домой, покормить кошек.

Они, должно быть, уже мяукают под дверью и скребут её, едва заслышав шаги на лестнице.

— Уверяю вас, это не займёт много времени. А водитель господина фон Коттена потом доставит вас домой.

— Простите, но мне совершенно не нужно, чтобы вы, господин фон Коттен, его водитель или кто бы то ни было ещё знали, где я живу.

Верман с сожалением пожал плечами и назвал её домашний адрес — у моста Зальцторбрюкке, на другой стороне Дунайского канала.

Чёрт. Неужели она и впрямь надеялась, что отец её клиента не наведёт о ней справок заранее? Не исключено, что и совет нанять именно её исходил от него же.

— Где находится вилла господина фон Коттена? — спросила она.

Названная Верманом улица располагалась на северо-востоке Вены, неподалёку от Дунайской башни, где в последние годы вдоль Старого Дуная — стоячего рукава реки — одна за другой выросли виллы.

— Минуту, вы позволите?

Она достала телефон, сфотографировала Вермана, сняла номер автомобиля и отправила оба снимка Фло, добавив короткое сообщение и адрес фон Коттена.

На всякий случай.

Затем убрала телефон.

— Эта встреча, конечно, более чем необычна, но раз она может оказаться полезной моему клиенту, я согласна.

Она устроилась в салоне — и, пока в нос ударял запах свежеотполированной кожи, Верман захлопнул за ней дверцу.

Библиотека Рихарда фон Коттена была обставлена мрачно. Массивная мебель из красного дерева, открытый камин из тёмно-красного кирпича, шторы цвета бордо, люстра — обильно убранная хрусталём, но скудная на свет, — и тёмный персидский ковёр, гасивший последние следы лёгкости в этой комнате.

И всё это — наверняка с умыслом.

Эвелин попросили передать телефон горничной, прежде чем впустить в библиотеку. Так уж заведено в этом доме, пояснили ей: господин фон Коттен не желает, чтобы его разговоры здесь кто-либо мог подслушать. Эвелин заблокировала смартфон и протянула служанке.

С тех пор она и ждала в этой странной комнате, где главным мотивом, казалось, была смерть. По крайней мере, ей так чудилось. На стенах над громоздкими книжными шкафами повсюду висели рога и чучела орланов-белохвостов.

Но самый внушительный трофей восседал над письменным столом хозяина: голова аляскинского лося — как гласила надпись на золочёной табличке снизу — с рогами огромного размаха, чьи зазубренные лопасти нависали над кожаным креслом фон Коттена.

Кошмар.

В высокое окно с полукруглым сводом стучали ветви сосны, а за ним наплывающие тучи затмевали луну. Время от времени молния озаряла сад поместья, и тут же обрушивался гром.

Постепенно Эвелин стало казаться, будто она угодила в старомодный фильм ужасов. Как кстати. Единственным светлым пятном в комнате служил большой аквариум у окна, в котором сновали разноцветные рыбки. С каждой вспышкой молнии стекло вспыхивало, и по стене расходились волнистые узоры.

Эвелин разглядывала фотографии в рамках на массивном письменном столе, царившем над всем кабинетом. Семейные снимки. На некоторых — Михаэль в самых разных возрастах: ребёнком, подростком, юношей. До операции он выглядел немного иначе: уже тогда очень женственным, но ещё не таким хорошеньким и по-женски привлекательным.

Однако больше всего Эвелин заинтересовало фото матери Михаэля, Лилианы, — точнее, той женщины, которую она по сюжету снимка приняла за его мать. Привлекательная, рослая и стройная, как сын, с длинными светлыми волосами, но с чуть ожесточёнными чертами лица.

Она, по-видимому, стояла в саду перед виллой, держа за руку пятилетнего Михаэля, и явно тяготилась камерой. Другой рукой она удерживала милую девочку с каштановыми волосами, на год младше брата. Видимо, его сестру.

Едва Эвелин собралась рассмотреть снимок поближе, как дверь библиотеки отворилась. Она резко обернулась.

— Благодарю, что пришли.

Перед ней, без сомнения, стоял Рихард фон Коттен. Островский был прав: фон Коттен — немец, и за все годы, проведённые в Вене, всё ещё сохранил восточногерманский акцент. К тому же голос звучал старчески, с лёгкой брюзгливостью, а тон выдавал человека, не терпящего возражений.

— Рихард фон Коттен, — представился он, прикрыл за собой дверь, шагнул к Эвелин и подал руку. — Мой советник по безопасности сообщил, что у вас мало времени, поэтому я не стану ни предлагать вам сесть, ни тем более угощать. У меня, признаться, времени тоже в обрез. То, что нам предстоит обсудить, вполне укладывается и в разговор стоя.

Эвелин промолчала.

Какой самодовольный мерзавец. Как там выражался Михаэль? Что хочет во всём быть не похожим на отца. И тебе это удалось, — подумала она. Действительно, во всех отношениях.

На фон Коттене были элегантный серый тройной костюм, запонки и лакированные туфли. Один каблук — выше другого, отметила про себя Эвелин. Видно, нога короче или бедро перекошено.

Когда он направился к комоду и открыл домашний бар, в котором тут же вспыхнул автоматический свет, она заметила, что хозяин слегка прихрамывает. Может, охотничья травма? Учитывая, сколько в этом доме рогов, — предположение не из невероятных.

Фон Коттен налил полстакана виски, пригубил, прошёлся по комнате и оглядел Эвелин, словно добычу, на которую нацелился.

— Я думал, вы старше.

— Какой комплимент. Спасибо.

— Не обольщайтесь, госпожа Майерс, это вовсе не комплимент. Молодёжь чересчур охотно верит услышанному. Ей ещё предстоит научиться составлять собственное мнение.

— Вот как? Ради этого вы меня сюда и вызвали? — спросила Эвелин.

— Нет, я лишь хочу уберечь вас от поспешных суждений.

— О вашем сыне?

Он покачал головой.

— Обо мне.

— О вас?