Рассказы - Ричард Мэтисон

— Верно, так и есть, — счастливо прошептал он.

Неделя, месяц. Затем, постепенно, начались метаморфозы.

Однажды утром глаза Рутлена, погрязшего в вязком болоте пентаметра, вдруг превратились в мраморные сферы.

— Чу! — Он обратился в слух.

Треск отрываемых от тела плюшевых конечностей.

Рутлен тут же кинулся в детскую и застал своего единственного отпрыска за извлечением ватных внутренностей из до сих пор любимого мишки.

Поэт с мутным взором застыл на пороге комнаты, сердцебиение, как когда-то, участилось до болезненного грохота. Гарднер потрошил мишку, а его механический компаньон сидел рядом на полу и наблюдал.

— Нет, — взмолился поэт, понимая, что это самое настоящее «да». Он уполз обратно в комнату, каким-то образом убедив себя, что это была случайность.

Однако в самом начале обеда пальцы и Рутлена, и его жены с такой силой вцепились в сэндвичи, что кусочки помидоров выскочили и булькнули в кофе.

— Что, — в ужасе спросила Афина, — что это такое?

Гарднер с куклой были обнаружены уютно устроившимися в куче того, что в более счастливые времена было растением в горшке.

Кукла с любопытством наблюдала, как Гарднер набирает полные пригоршни черной земли и сыплет дождем на ковер.

— Нет, — произнес поэт с возрождающимся гневом.

— Нет, — эхом слетело с побелевших губ Афины.

Сын был отшлепан и отправлен в кровать, кукла заперта в чулане. Недоуменные вопли звенели в ушах, пока супруги в безмолвии заканчивали обед, и пищевые кислоты обретали такую едкость, от которой сводило живот.

Лишь одно замечание было высказано вслух, когда они возвращались к своим трудам, и высказала его Афина.

— Это случайность.

Однако на следующей неделе им пришлось оторваться от работы ровно восемьдесят семь раз.

Один раз Гарднер приволок в гостиную грязные подгузники. Потом Гарднер поиграл на фортепьяно молотком, вторя исполненному куклой гавоту Баха. Следующим номером и следующим после него было опустошение банок с вареньем — все их содержимое оказалось на мебели и на полу. Общий итог: разбито тридцать предметов, исчезла кошка, и сквозь ковер в том месте, где Гарднер поработал ножницами, просвечивал пол.

По прошествии двух дней Бьюсоны творили, вытаращив глаза, сжав побелевшие губы и скрежеща зубами. По прошествии четырех дней их тела сильно продвинулись в процессе окаменения, а мозги начали костенеть. К концу недели, после многочисленных потрясений, они сидели или стояли, молча трясясь в ожидании новых бесчинств и мечтая о жестоком детоубийстве.

Конец настал.

Однажды вечером они сидели в столовой за успокаивающей внутренности сельтерской. Обоих можно было принять за работы умелого таксидермиста, а их налитые кровью глаза походили на две пары стеклянных шариков.

— Что будем делать? — безвольно пробормотал Рутлен.

Голова Афины замоталась из стороны в сторону в отрицательном жесте.

— Я думала, кукла… — начала она и тут же иссякла.

— Кукла ничем не помогла, — жалобно произнес Рутлен. — Мы оказались ровно там, откуда начали. Да еще и беднее на тысячу семьдесят пять монет, раз ты говоришь, что вернуть куклу нельзя.

— Нельзя, — подтвердила Афина. — Она…

На середине фразы ее прервал шум.

Звук был влажный, чавкающий, как будто кто-то швыряет в стену комья грязи. Грязи или же…

— Нет! — Афина подняла полные страдания глаза. — О нет.

Ее туфли зацокали синкопой бешеному стуку сердца. Муж двинулся за ней на негнущихся ногах, губы в предчувствии беды задергались.

— Моя статуя! — закричала Афина, мраморно застыв в дверях студии. От душераздирающего зрелища лицо ее посерело.

Гарднер с куклой играли в «Попади в розочку на обоях», используя в качестве снарядов комки глины, вырванные из незавершенной скульптуры.

Убитые ужасом, Афина и Рутлен безмолвно стояли, глядя на куклу, у которой под металлическим черепом образовались новые синаптические связи и к умению плясать джигу, лазать по деревьям и рыгать добавился навык метать глину.

И вдруг все стало ясно: свалившийся горшок с растением, разбитые вазы, банки из высоких шкафов — в таких делах Гарднеру было не обойтись без помощника!

Рутлен Бьюсон представил себе мрачное будущее, мрачное будущее в квадрате, все муки гиньоля[12], какие способен выдумать Гарднер, но возведенные в степень с помощью куклы.

— Убери это железное чудовище из дома, — еле слышно произнес Рутлен цементными губами.

— Но его не возьмут назад! — истерически закричала она.

— Тогда я пошел за консервным ножом! — выдохнул поэт, удаляясь на окоченевших ногах.

— Кукла же не виновата! — закричала Афина. — Какой смысл ее ломать? Это ведь Гарднер. Он тот кошмар, который мы сотворили вместе!

Глаза поэта быстро моргали, пока он переводил взгляд с куклы на сына и обратно, постигая заключенную в ее словах неприятную истину. Это был их сын. Кукла только повторяла, кукла не делала ничего, кроме того…

…кроме того, что была создана делать.

А именно: быть ведомой, обучаться, повторять за кем-то, — и когда эта мысль снизошла на него, мир воцарился в доме Бьюсонов.

Начиная с того дня их Гарднер — снова одинокий — стал образцом хороших манер, и дом превратился в святилище благостного созидания.

Все было идеально.

И лишь через двадцать лет, когда Гарднер Бьюсон поступил в колледж и повздорил там с каким-то дерганым второкурсником, лишившись в ходе потасовки тринадцати прокладок и генератора, наружу выплыла неприглядная правда.

Перевод: Елена Королева

Дело идет к вечеру. Обычный день, ничем не отличающийся от сотни других дней. Солнце покрывает бронзовым налетом окна, выходящие на Джерси, стада машин блеют на улицах, бесчисленные каблуки спешно стучат по тротуарам. Конторы делового квартала погружены в летаргическую дрему никому не нужной работы. Близится пять часов еще одного вечера. Несколько минут, и толпа ринется к метро, к автобусам, к такси; несколько минут — и начнется столпотворение.

Роберт Грэхем сидел за столом, дорисовывая последние детали, карандаш медленно двигался по листу бумаги. Закончив, он взглянул на часы. Почти пора уходить. Он со стоном поднялся и медленно потянулся, обменявшись улыбками с девушкой, которая сидела по другую сторону прохода. Потом пошел в уборную, умылся, застегнул воротничок, поправил галстук, причесал как следует темные волосы. Все были готовы сорваться с места, как только часовая стрелка окажется в миллиметре от пятерки.

Вернувшись в контору, Роберт Грэхем бросил последний взгляд на бумаги. Вскоре пробило пять, и, положив листы в коробку с надписью «Отправить», он двинулся к вешалке. Усталым движением сунул руки в рукава пальто, нахлобучил шляпу. Очередной рабочий день завершен. Теперь поездка домой, обед, вечер дома, скорее всего телевизор или бридж с Оливерами.

Роберт Грэхем