Рассказы - Ричард Мэтисон

Оно очень белое сказала я и чистое и шелковое.

А вот и нет сказала она и покраснела от злости не чистое и в нем дырка. Я разозлилась еще больше. Если бы мама была здесь она бы тебе показала сказала я. У тебя нет мамы сказала она и стала совсем противная. Я ее ненавидела.

Есть сказала я еще громче. И показала на мамин портрет. Что тут можно увидеть в этой дурацкой темной комнате сказала она. Я сильно толкнула ее и она ударилась об стол. Смотри сказала я. Вот моя мама и она самая красивая на свете.

Она противная и у нее смешные руки сказала Мэри Джейн. Ничего не смешные сказала я она самая красивая на свете!

А вот и нет а вот и нет сказала она и у нее зубы торчат.

Дальше я ничего не помню. Кажется платье в моих руках как будто ожило. Мэри Джейн закричала. Не помню что она кричала. Стало темно и кажется шторы задвинулись. Я ничего не видела. Я ничего не слышала кроме зубы торчат смешные руки зубы торчат смешные руки хотя никто уже так не говорил.

Там был кто-то еще потому что я слышала как кто-то сказал не разрешай ей так говорить! Я больше не держала платье. Оно было на мне но я не помню как это вышло. Потому что я стала взрослой и сильной. Но я все равно была маленькой девочкой. То есть снаружи была маленькой.

Кажется я вела себя ужасно плохо.

Наверно это бабушка вытащила меня оттуда. Точно не знаю. Она кричала помоги нам боже это случилось это случилось. Снова и снова. Не знаю почему. Она притащила меня за руку сюда и заперла. Она не хочет выпускать меня. Но мне не страшно. Ну и пусть запирает меня хоть на миллион миллионов лет. Ей даже не нужно будет приносить мне ужин. Я все равно не хочу есть.

Я наелась.

Перевод: Сергей Удалин

— От этого дворника у меня мурашки по спине, — сказала Рут, вернувшись днем домой.

Я оторвал взгляд от пишущей машинки, когда она положила пакеты на стол и посмотрела на меня. Я уничтожал второй черновик рассказа.

— От него у тебя мурашки, — повторил я.

— Да, именно, — сказала она. — От того, как он подкрадывается. Он просто какой-то Питер Лорре[68].

— Питер Лорре, — повторил я.

Я все еще обдумывал сюжет.

— Милый, — умоляющим тоном продолжала она, — я серьезно. Он мерзкий тип.

Я, моргая, вынырнул из сгустка творческого тумана.

— Детка, но что же бедняга может поделать со своим лицом? — спросил я. — Наследственность. Будь к нему снисходительней.

Она плюхнулась в кресло у стола и принялась выкладывать на стол всякую бакалею, ставя банки друг на друга.

— Послушай… — произнесла она.

Я нутром чую, когда она вот-вот заведется. Этот ее убийственно серьезный тон, которого она даже не сознает. И который, однако, появляется каждый раз, когда она готова поделиться со мной каким-нибудь из своих «откровений».

— Послушай… — повторила она. Драматический повтор.

— Да, дорогая, — отозвался я.

Я уперся локтем в крышку пишущей машинки и терпеливо смотрел на нее.

— У тебя такое лицо… — сказала она. — Вечно ты смотришь на меня как на какую-нибудь умственно отсталую или кого-то в том же роде.

Я улыбнулся. С трудом.

— Ты еще пожалеешь, — сказала она. — Однажды ночью этот тип прокрадется к нам с топором и отрубит нам головы.

— Он просто несчастный человек, который зарабатывает на жизнь как умеет, — сказал я. — Моет полы, поддерживает огонь под котлами…

— У нас отопление на мазуте, — сказала она.

— Но если бы у нас был котел, этот человек следил бы за ним, — сказал я. — Давай проявим сострадание. Он трудится, так же как и мы. Я сочиняю рассказы. Он моет полы. Кто знает, какой труд более ценен?

Она смотрела понуро.

— Ладно, — произнесла она, показывая жестом, что сдается. — Ладно, если ты не желаешь смотреть фактам в лицо.

— Каким фактам? — напирал я.

Я решил, что лучше позволить ей выговориться, пока ее идеи не прожгли ей в мозгу дыру.

Она прищурила глаза.

— Послушай меня, — сказала она. — Этот человек находится здесь не случайно. Он вовсе не дворник. Я не удивилась бы, если…

— Если бы этот многоквартирный дом оказался просто прикрытием для тайного игорного притона. Прибежища врагов общества. Подпольного абортария. Логова фальшивомонетчиков. Явки киллеров.

Она была уже в кухне, с грохотом рассовывала жестянки и коробки по шкафам.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. — Этаким терпеливым тоном, означающим «если тебя убьют, то мне можешь не жаловаться». — Не говори потом, что я не предупреждала тебя. Раз уж я вышла замуж за непробиваемую стену, ничего не поделаешь.

Я подошел к ней и обхватил руками за талию. Поцеловал ее в шею.

— Прекрати, — сказала она. — Ты не собьешь меня с толку. Этот дворник, он…

Она развернулась.

— Ты, видимо, серьезно? — произнес я.

Лицо ее потемнело.

— Да, дорогой, именно, — сказала она. — Этот человек очень странно на меня смотрит.

— Как?

— Ну… — Она задумалась, подыскивая слово. — С… с… предвкушением.

Я хмыкнул:

— Не могу его за это винить.

— Да будь же серьезнее.

— Помнишь тот раз, когда ты решила, будто молочник — убийца с ножом, посланный мафией? — спросил я.

— Мне плевать.

— Ты читаешь слишком много всякой ерунды, — сказал я.

— Ты еще пожалеешь.

Я снова поцеловал ее в шею.

— Давай поедим, — предложил я.

Она застонала:

— И почему я вообще что-то тебе рассказываю?

— Потому что ты меня любишь, — объяснил я.

Она закрыла глаза.

— Сдаюсь, — произнесла она спокойно, с долготерпением святого, поджаривающегося на огне.

Я поцеловал ее:

— Ну хватит, детка, у нас и без того хватает хлопот.

Она передернула плечами:

— Да, ну хорошо.

— Вот и славно, — сказал я. — В котором часу зайдут Фил с Мардж?

— В шесть, — сказала она. — Я купила свинину.

— Пожаришь?

— Мм…

— Я буду только «за».

— Ты и так уже «за».

— В таком случае возвращаюсь к своей машинке.

Пока я выжимал из себя очередную страницу, я слышал, как она разговаривает сама с собой на кухне. Всего я не разобрал. Однако сквозь бормотание время от времени всплывало мрачное пророчество: «Прирежет прямо в постели или еще что-нибудь».

— Нет, все это очень подозрительно, — заявила