Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Указатели.

От бухты наверх, к посёлку, ведут две тропы: короткая по склону и длинная в обход, через южное плечо. Короткую, ту, по которой пойдут все, я не тронул.

Я тронул развилки.

Их четыре, и на каждой стоят приметы, которыми тут пользуются вместо указателей: столбик из плоских камней, обмазанный глиной валун, жердь с пучком сухой травы. Никто их специально не ставил — они выросли сами, и все местные знают, что от рогатого камня направо к загонам, а от столбика прямо к воде.

Мы переставили все четыре за одну ночь. Это не стоило нам ни одного человека — и это была самая грязная работа за всю неделю.

Человек, входящий в чужой посёлок, читает его по приметам. Он не знает названий, но видит: тут натоптано, тут сложены камни, тут висит тряпка. Он идёт по логике места, а место, в котором логику подменили, врёт незаметно.

Он не заблудится. Он потратит лишние двадцать минут, потом ещё двадцать, а к вечеру у него будет ощущение, что этот остров устроен как-то неправильно.

А солнце садится в одно и то же время.

И была ещё одна работа, которую я делал молча и о которой не сказал даже Кинту.

Я искал человека у воды.

Искал я его шесть дней и не знал, как искать.

У меня была фраза, собранная из трёх слов. У меня было пять человек, к которым она подходила: четверо, что сидят при Амассе по очереди, и Мерсо, который приходит без очереди. И у меня не было ни времени, ни права трогать кого бы то ни было из дома Акарру за неделю до лодок.

Поэтому я сделал единственное, что можно было сделать без шума. Пошёл к Акару и попросил, чтобы порядок смен у чаши перестал быть порядком.

Он спросил зачем. Я сказал: чтобы никто не знал заранее, кто будет сидеть завтра.

Он посмотрел на меня своими спокойными глазами, всё понял — я уверен, что понял, — и не спросил больше ничего.

С того дня смену назначал я: накануне вечером, вслух, при всех, из четверых, по жребию на камешках.

А вторым делом я поставил туда своего человека.

Воду к чаше носят посменно, работа тяжёлая и никем не любимая. Я попросил отдать её на всю неделю одному и назвал имя.

Марно.

Рыбак из нижнего ряда, лет сорока, тихий, с руками в старых шрамах от снасти. Тот самый, что в июле вытащил меня из дурацкой истории с сетью и потом полдня беззлобно надо мной смеялся. Не из дома Акарру, никому не должен, умеет молчать.

Я объяснил ему через Кинта, что мне нужно, и объяснил подробно, по списку, потому что уже неделю всех заставлял повторять и сам верил в списки.

Смотри, сказал я, вот на что. Кто подходит к чаше без черпака. Кто трогает крышку не в свою смену.

И вот ещё: кто смотрит вверх, на жёлоб.

Про жёлоб я тогда сказал просто потому, что он мне не нравился.

Над чашей по скальной стенке идёт каменный сток — узкий, выложенный плитами, старый настолько, что швы заплыли. Куда он ведёт, я не знал. Он никуда не течёт. Он просто там есть, и такие же есть в двух местах под верхним рядом, и я про них спрашивал в первую неделю и получил в ответ пожатие плечами.

Мне не нравилось, что рядом с единственной водой острова есть дыра, о назначении которой никто не может сказать ни слова.

Марно выслушал, кивнул, шесть дней носил воду — и не принёс мне ничего.

Ни одного человека без черпака. Ни одной чужой руки на крышке. Никто ни разу не посмотрел вверх.

Я решил, что фраза пленного была враньём или что я перевёл её неправильно, и убрал её в дальний угол, потому что у меня было двадцать два поста и шесть дней.

Ошибся я дважды, и обе ошибки были моего собственного изготовления.

Первая: я дал человеку список. А человек, которому дали список, перестаёт видеть всё, чего в списке нет, — я это двенадцать лет знал про других и не применил к себе.

Вторая: я решил, что «человек у воды» — это один из пятерых, кто при воде работает. А это могло значить просто «свой».

И был третий счёт, которого я не свёл вовсе: я поставил к чаше человека, хорошо ко мне относившегося, и назначил ему быть там каждый день, безотлучно.

Через десять дней он на этом месте и остался.

Ниссо стал хранителем плана.

Это вышло само, и я потом много раз думал, что это было лучшее решение той недели, а я его даже не принимал.

Он не ходил. Пять с половиной недель после открытого перелома — он к тому дню мог проковылять с палкой шагов десять и садился белый. Он сидел в доме и бесился.

И вот однажды я, объясняя Кинту очередной кусок расстановки, поймал себя на том, что путаюсь, — а Ниссо от стены сказал, кто стоит на четвёртом посту.

Правильно сказал.

Он слышал всё. Он сидел в доме, к которому весь день ходили люди, и слушал, и ему нечем было заняться, кроме как слушать, и он держал это в голове целиком.

Я его проверил. Он назвал двадцать два поста, всех, кто на них, и всех замен.

Не сбился ни разу.

С того дня в доме Тиссы был штаб.

Мальчишка со сломанной ногой сидел у стены, и к нему приходили и спрашивали: а я где? а если он? а кто вместо?

И он отвечал.

К пятому дню он завёл собственную систему: разложил на полу камешки — по камешку на человека — и раскладывал их кучками по постам, и, когда кто-то менялся местами, передвигал.

Я на это смотрел и молчал.