Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
Тридцать секунд. Я даже не заметил, как начал.
Вот это и есть то, о чём я думал потом полночи.
Не то, что я согласился.
А то, что я начал работать раньше, чем согласился.
«Корсаков. Вы очень хорошо считаете.
Следите, чтобы люди у вас не превратились в числа».
Я стоял перед дверью Акара, на закате, и слышал это так отчётливо, будто Гуляев стоял за плечом.
Я двадцать лет держал эту фразу как похвалу с оговоркой.
А в тот вечер я наконец понял, что она значит, и понял с той стороны, с которой не ждал.
Он ведь не про жестокость говорил.
Он говорил про арифметику.
Про то, что арифметика всегда права и всегда сойдётся. Что верх обороним, а низ нет, и что человек, умеющий считать, всегда — всегда — найдёт правильное решение, в котором кто-то не учтён.
И его никто за это не осудит, потому что он посчитал верно.
Гуляев меня не хвалил и не предупреждал. Он меня узнал.
Про Ерёмина я не буду сейчас рассказывать.
Скажу одну вещь, и на этом хватит.
В ту ночь в Баренцевом, когда мы вошли в судно и наткнулись на людей в затопленном коридоре, я тоже посчитал.
Быстро. За полторы секунды. Как учили.
Противник отходит в нос. По схеме там тупик. Значит, они выйдут либо к корме, где стоит пара «два», либо назад, по нижней палубе, через люк, которым мы вошли.
Значит, надо закрыть нижнюю палубу.
Значит, кто-то должен встать на переборке сорок шесть и держать её, пока я иду вперёд. Значит, Ерёмин.
Я не бросил его. Я не струсил, не растерялся и не ошибся в оценке противника.
Я посчитал, и счёт был верный, и решение было правильное.
Это я отдал приказ.
Я сказал «да».
Стоял перед его дверью на закате, посмотрел ему в лицо и сказал слово, которое к тому дню умел говорить правильно.
Он кивнул.
Не обрадовался, не улыбнулся, не хлопнул меня по плечу — просто кивнул, как кивают, когда сделка закрыта и обе стороны понимают условия.
И ушёл в дом.
Я стоял на верхней улице один.
Он предложил мне спасти двоих ценой двухсот. Он назвал это платой, и он был прав: это была плата. Я согласился.
Объяснить, почему, я сумел только через два дня, и то не самому себе, а Кинту, и не потому, что нашёл слова, а потому, что он спросил в лоб.
В тот вечер я стоял на пустой улице и не объяснял себе ничего.
Тисса стояла в двадцати шагах, у поворота улицы.
Я не знаю, сколько она там простояла. Думаю, немного.
Я знаю только, что она стояла достаточно, чтобы увидеть, как чужак, которого её дом кормит четвёртую неделю, стоит перед дверью человека, отдавшего её отца, и говорит ему «да».
И достаточно, чтобы не услышать ничего из того, что было до.
Она смотрела на меня.
Я открыл рот.
И понял, что у меня на всё это — на договор, на счёт, на арифметику, на четыре кучки могил, на то, что «да» я сказал, чтобы попасть внутрь, — у меня на всё это есть двести слов.
Из которых сто двадцать — названия предметов.
Она развернулась и пошла вниз.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.
Глава 11. Плохая вода
Четыре дня я работал на Акара.
Работал честно. Я хочу, чтобы это было сказано прямо, потому что дальше будет много всего, а началось всё с того, что я четыре дня добросовестно готовил оборону верхнего ряда.
Обошёл обвод. Промерил шагами. Нашёл две дыры — между домом Пинда и складом метр восемьдесят, и щель у восточного угла — и показал, как их закладывать: не наглухо, а с внутренним заворотом, чтобы вход простреливался с двух сторон.
Разметил посты. Показал, где нависает камень над тропой к площадке и что оттуда двое с пращами держат всю тропу, а снизу их не видно.
Посчитал воду. Внутри периметра источник — значит, осада упирается не в воду, а в людей.
Посчитал топливо. Топлива внутри нет вообще. Всё топливо — внизу.
Акар слушал, кивал, дважды переспросил и один раз поправил меня по делу: сказал, что за складом стена в два камня и её не завалить, потому что она держит террасу.
Он был толковый. Я это знал и раньше, но одно дело знать, а другое — четыре дня работать с человеком плечом к плечу и видеть, как он думает.
К вечеру четвёртого дня у нас с ним был план обороны верха. Хороший план.
За эти же четыре дня я дважды прошёл мимо двух вещей и обе отметил как погоду.
Первая: источник просел. Я мерил струйку в третий день на острове — она шла в мизинец. Теперь она шла тоньше, с перерывами, и чаша к полудню выбиралась досуха.
Вторая: помойка расползлась. За лето её натаскали столько, что верх кучи съехал и нижний край сполз в лощину метров на десять ниже прежнего. Под ним стояла мокрая полоса.
Я посмотрел на это ровно так, как смотрят на чужой беспорядок: отметил и пошёл дальше.
Тисса за эти четыре дня не сказала мне ни слова.
Она не устраивала сцен. Она просто перестала меня видеть.
Утром выходила раньше меня. Еду ставила на камень у двери, не поворачиваясь. На вопросы отвечала кивком или не отвечала.
Ниссо всё понял на второй день и притих. Тавво, разумеется, молчал, как молчал всегда, но теперь