Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
Он ходил с ним всё это время открытым. Замотал только теперь, потому что пошло гноем, и придумал историю, чтобы не объяснять, где на этом острове можно так обжечься.
Я стоял и думал две вещи сразу.
Первая — что человек с ожогом на левой руке, который врёт про козу, мне тоже когда-нибудь пригодится.
Вторая — что я двое суток шёл по ране, и рана оказалась чужая.
Я ещё стоял и переваривал это, когда мимо прошёл Черпак.
Он нёс маленькую корзину.
И вот тут у меня в голове наконец щёлкнуло — только не про морду, не про рост и не про повязку.
Про утро.
Я вспомнил своё восьмое утро на этом острове, когда я лежал за загоном и сорок минут смотрел на людей, пытаясь понять, кто ночью ходил на мыс.
И вспомнил единственное, что тогда вынес и отложил как мелочь.
В то утро на площадке распорядителя источника не было. Его подменял другой.
Я стоял, смотрел ему в спину и очень медленно считал.
Четверо сидят при Амассе.
Но приходит и уходит когда угодно, в любое время дня и ночи, не отчитываясь ни перед кем, с ключом от всего, что тут есть, — один.
И он у нас не «охрана».
Он у нас — распорядитель.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.
Глава 10. Плата за тишину
Три дня я за ним ходил.
Точнее — три дня я сидел на своих сменах при чаше и смотрел, а по вечерам считал. Считать было что.
Утро первое. Пришёл на площадку с рассветом, ушёл через час. Вернулся к полудню. Отсутствовал между этим — три часа, где был, никто не спрашивал.
Утро второе. Не было до полудня вообще. Появился с корзиной, объяснил кому-то, что ходил в верхние дома. Верхние дома — это двести метров.
Утро третье. Спустился в бухту, постоял у чёлнов, поднялся обратно. Дважды за день уходил на четверть часа в сторону северного гребня, где нет ничего.
Правая рука у него работала. Левой он ничего не поднимал.
Ни разу за три дня.
Он черпал правой, ставил правой, подавал правой, и, когда ему протянули тяжёлый кувшин, он подставил бедро, а не вторую ладонь.
Левая была замотана до локтя куском ткани — старым, серым, из тех, что тут идут на всё. Он с ним ходил четвёртый день и ни разу не менял.
Никто на это не смотрел. Люди тут ходят с замотанными руками через одного. Я смотрел.
И на третий вечер сел на камень за загоном и очень честно сказал себе, что доказательств у меня нет, что рост не сходится, что я могу ошибаться, что за это меня убьют, и что я всё равно это сделаю.
Сорвался я на четвёртый день.
Я не собирался. У меня был план — нормальный, аккуратный, профессиональный: дождаться, когда он снова уйдёт ночью, и взять его на выходе из посёлка, а не в его расщелине.
Я месяц держал себя в руках. Месяц смотрел на сорок человек и думал «ты?». Месяц молчал, потому что обнаруженный канал ценнее перекрытого, и я знал это правило лучше, чем своё имя.
А потом он налил Тиссе полтора черпака вместо двух.
Вот и всё.
Она подошла в свою очередь, назвала дом. Он посмотрел на неё, зачерпнул, вылил, зачерпнул второй раз, и на середине движения кисть у него дрогнула, и половина ушла обратно в чашу.
Случайно. Ей-богу, я думаю, случайно — левая рука не работает, равновесие не то.
Тисса ничего не сказала. Подставила кувшин, приняла что дали, поклонилась и пошла.
И вот когда она пошла — с этим своим кувшином, в котором было меньше, чем положено, — у меня в голове очень тихо щёлкнуло и погасло.
Я встал с камня.
Дальше было быстро.
Я подошёл сзади и слева, взял его за левое запястье и вывернул наружу, вверх и на себя.
Он заорал.
Заорал сразу, с первой секунды, потому что боль там была настоящая и потому что я знал, где именно давить.
Народ на площадке — человек двенадцать в очереди — обернулся.
Я держал его руку вытянутой перед собой, на весу, и второй рукой рванул тряпку.
Она пошла плохо, присохла. Я рванул сильнее, и она поехала витками, разматываясь, и он выл, и в очереди кто-то ахнул. Тряпка слетела.
Порез шёл по внешней стороне левого предплечья от локтя к запястью.
Длинный, сантиметров восемнадцать. Ровный. Не рваный.
Такой оставляет не камень. Камень рвёт, камень оставляет рану с осаднением, с грязью, с неровными краями. А тут были два ровных края, разошедшихся посередине и сошедшихся к концам.
Резаная рана. Нанесённая длинным, очень острым лезвием, идущим плашмя вдоль.
На этом острове было ровно одно такое лезвие, и оно висело у меня на бедре.
Я поднял его руку выше, чтобы видели все.
И сказал — громко, на весь двор, четырьмя словами, которые я знал:
— Камень. Так. Не. Режет.
Он вырвался.
Как — не знаю: то ли я держал слабее, чем думал, то ли он рванулся так, что ему стало всё равно, что с рукой.
Он рванулся вбок, оставив мне в кулаке тряпку, и побежал.
И я побежал за ним.
Он бежал вверх.
Не вниз, к бухте, где можно затеряться, не в сторону, к тропам. Вверх, по верхней улице.
Я его не догонял.
Мне было