Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

А на шестой я поднялся на Кунду в неурочный час — и дальше вы уже знаете.

Я эту болезнь знал. Я её видел на каждых учениях и на каждом дежурстве.

Учебная тревога — самая ненавидимая вещь на свете. Ты бросаешь дело, бежишь, стоишь, ждёшь, ничего не происходит, тебя распускают, ты возвращаешься к делу.

И так двадцать раз.

А потом на двадцать первый она не учебная.

Проблема в том, что человеку невозможно объяснить это словами. Совсем. Ни на каком языке. Я двенадцать лет слушал, как это объясняют начальники, и ни разу не видел, чтобы объяснение подействовало.

Действует только одно: чтобы человек однажды сам увидел, зачем.

Я это знал.

Я на этом и построил всё, что случилось дальше.

Первым добровольцем был пастух.

Он пришёл ко мне сам на второй день — сухой мужик лет сорока, весь из жил, с обгорелым дочерна лицом и с привычкой молчать так основательно, что первые полминуты рядом с ним делалось неловко.

Показал наверх, на Кунду. Потом на себя. И пожал плечами.

Логика была железная: он и так там. Козы пасутся на западных склонах, он с ними от рассвета до заката, и стоять ему всё равно, а сидеть на камне и смотреть на море — не работа, а отдых.

Я показал ему: как тебя.

Он посмотрел на меня удивлённо — видимо, не привык, что кто-то спрашивает, — и сказал:

— Ма́рно.

Марно оказался лучшим наблюдателем из всех, кого я потом ставил.

Старательность тут ни при чём. Он двадцать лет смотрел на это море каждый день и знал его так, как я знаю схему знакомого судна. Он видел изменение раньше, чем видел объект. Он говорил «там что-то» за минуту до того, как я хоть что-то различал, и, когда я наконец различал, там действительно что-то было.

Он ни разу за всю ту осень не подал ложной тревоги.

И он единственный из всех, кому я ничего не объяснял, потому что он ни разу не спросил зачем.

Гонцами я поставил детей.

Это вызвало во дворе некоторое возмущение, которое я, впрочем, задавил одним доводом: ребёнок с Кунды до посёлка добегает быстрее взрослого.

Это правда. Взрослый идёт, потому что взрослому идти по камням двадцать минут и он бережёт ноги. Ребёнок бежит и добегает за девять, потому что ему одиннадцать лет и он не понимает, что бывает больно.

Проверял я на Мелкой.

Та самая девчонка, которая ржала над моим именем в первый вечер у Тиссы. Девять лет, торчащие лопатки, чёрные пятки, вечно где-нибудь стоит и смотрит. Имени её я к тому дню так и не знал — не потому, что не мог спросить, а потому, что мне было не до неё.

Я объяснил ей задачу жестами и одной фразой. Она выслушала с каменным лицом и рванула так, что я не успел договорить.

Девять минут от Кунды до общего двора. Я засёк по счёту.

Через два дня их было шестеро, и они выстроили из этого свою собственную игру со своими правилами, в которую взрослых не принимали, и бегали по маршруту весь день бесплатно.

Дети — лучшая связь, которую можно построить без проводов. И худшая, какую можно себе позволить, если понимать, куда именно ты их посылаешь.

Я тогда не понимал.

С сигналом была беда.

Я исходил из дыма, потому что дым — очевидное решение и потому что его придумали до меня везде, где есть высокие места.

А потом посчитал.

Раз. Дров нет. На Саринте топят колючкой, козьим помётом и плавником, и всё это собирают руками весь день. Заложить на трёх постах запас на сигнальный костёр — значит отнять топливо у трёх домов. Люди на это пойдут раз. На второй начнут потихоньку разбирать.

Два. Дым медленный. От поднесённого огня до столба, который видно снизу, — минуты три-четыре. Плюс пока разглядят.

Три, и оно убийственное. Ветер.

Здесь с июля до конца сентября дует с севера. Днём сильно, к ночи слабее. И он прижимает дым к склону и сносит его на юго-восток — то есть ровно за гребень, туда, откуда его из посёлка не видно.

Я поднялся на Кунду и попробовал.

Развёл маленький костёр, накидал зелени.

Дым лёг на камень и уполз за гребень, как змея. С седловины его было видно секунд десять. Из посёлка — не видно вообще.

Я потушил и сидел на камне часа полтора, перебирая варианты.

Огонь ночью — да, но нам нужен день. Флаг — нет ткани, и полотнище нужно метра три. Звук — рог? гонг? — до посёлка два километра против ветра, не пройдёт.

Мне нужно было что-то мгновенное и видное на два километра.

Мне нужен был предмет, который отражает.

Это я сформулировал за полчаса, сидя на Кунде, и следующие полтора дня ходил по посёлку и думал только об этом. Металла нет. Стекла нет. Воды в открытой посуде сколько угодно, но её надо во что-то налить, а любая местная посуда — с круглым дном и узким горлом.

Мне нужно было плоское.

И я вспомнил обряд.

На кладбище над каждой свежей ямкой стоял круг.

Глиняный, обожжённый, сантиметров двадцать пять в поперечнике, плоский, с невысоким бортиком и раздвоенной ручкой. Я видел их четыре раза за месяц — у знахарки, у Спирали в доме, на обряде — и каждый раз пропускал, потому что из них не ели и в них не готовили, а значит, они не попадали в мой список вещей.

Внутренняя поверхность у них была заглажена и залощена до блеска.

Я пошёл смотреть.

Первый вариант я попробовал в тот же день и завалил.

Налил в круг воды на палец, поймал солнце — и получил ровно то, что должен получить всякий, кто вспомнил про воду