Русская Америка - Игорь Алмазов

Воду по лекарской части я считал в первую ночь карантина, в кладовой при лазарете, при одной свече. Культю Фёдорову промыть да корпию с инструментом прокипятить. Цинготным по кружке сверх порции, с уксусом, иначе солонина встаёт у них в горле. Новицкому запивать наперстянку. На круг выходило девять кружек в сутки. Урезать я мог треть, и при двух сутках запаса на весь шлюп эта треть не решала ничего.

Культю я промыл в полночь и опять нашёл тот же волос тепла, в котором не был уверен. Фёдоров спал, приоткрыв рот. Новицкий за переборкой в восемь записал на своём листе шестьдесят, и число это я переписал к себе в тетрадь, под вчерашним.

Потом я взялся за другой счёт, ради которого и сидел. Зараза ходит волной. Сперва один, через неделю — трое, через две — двадцать, и считать её можно по числам, как считают прилив. В прошлой жизни такую волну рисовали студентам на доске, горбом. Я раскрыл вторую тетрадь и выписал своих шестнадцать по числам и по причинам, каждого на отдельную строку.

Цинга пришла разом, когда кончилось свежее, четверо в одно утро, семеро за неделю. И взяла тех, кто ел меньше прочих. Койки у семерых висели в разных концах кубрика, и соседи их по койкам ходили здоровы. Шестеро обожжённых взяли своё на баке, в две соседние ночи, когда горела вода и когда пришёл газ, и стояли они в те ночи у одного борта, под одним ветром. После тех двух ночей к ним не прибавилось ни одного. Фёдоров лежал после пилы, и рана у него своя. Новицкий болен с Рио, и сердце у него сбивается второй год. Тихонов не похож ни на кого из прочих, и болезнь его сидит в голове. Ни одна строка у меня не вела от человека к человеку.

Волны не было.

Доказывать это мне придётся по журналу, который я сам перебелил две недели назад, при свече, вписав в него тринадцать. Пальцы у меня на тетради похолодели, и я сунул их под мышки.

* * *

Рейд ночью был весь в огнях. Над воротами крепости горел фонарь, и в сажени от нас проходили лодки с огнём на корме, и с них долетал до меня смех. Наверху у нас Муравьёв ставил к бочкам часовых из своей вахты, по двое, с фонарём. Порцию он урезал до полутора кружек на человека и объявил это сам, у грот-мачты, тем же голосом, каким считал койки. Бочки стали теперь у нас вроде крюйт-камеры, под замком и под ружьём.

Евдокимов дождался, покуда разойдутся, и подошёл с шапкой в руке.

— Ваше благородие, палубу чем мыть станем? Забортную брать капитан не велел: рыба и сюда дошла.

— Пресной на палубу не дам, — сказал Муравьёв. — Потерпит палуба.

Боцман поглядел на меня. Палубу на шлюпе мыли всякое утро, сколько я на нём хожу, и Евдокимов думал про неё, как я думаю про культю.

— Сотня с лишним человек в кубрике, Матвей Иванович, — сказал я. — Жара, и люки настежь. Через неделю, дней через восемь, по немытому настилу пойдёт понос, кровавый. Один такой, и испанец станет считать свои сорок дней сызнова, с него. Бочка на палубу дешевле.

Муравьёв постоял, глядя на бочки. Потом сказал Евдокимову; мне он не сказал ничего.

— Ведро на десять сажен настила. Через день.

Евдокимов надел шапку и ушёл на бак. Муравьёв вписал ведро в ведомость при фонаре, и я видел, как он подвёл под этой строкой черту.

Прошка нагнал меня у люка.

— Вашбродь, а правда, что сорок дней считают с того дня, как помрёт последний? На баке говорят: ежели кто помрёт — всё сызнова.

— С прихода, — сказал я.

Он кивнул и пошёл вниз, успокоенный. Муравьёву я четверть часа назад говорил другое, и уверен я не был ни в том, ни в этом.

* * *

Утром Головнин позвал к себе в каюту Муравьёва, Филатова, Любушина и меня. Дверь он велел притворить. Дел было четыре: вода, провизия, сообщение с берегом и больные. Шёл он по ним по порядку, ничего не пропуская.

Любушин раскрыл книгу на столе.

— Сухаря на семь недель, солонины на девять, — сказал он. — Крупы на шесть. Воды на двое суток, и с завтрашним приёмом, ваше высокоблагородие, сорок бочек сверху.

— Приёма завтра не будет, Арсений Кузьмич, — сказал Муравьёв. — Считайте от того, что стоит в трюме.

Ревизор посмотрел в книгу, потом на Муравьёва, и закрыл её, заложив палец на воде. Уши у него покраснели. Ему одному на шлюпе я прощал счёт, построенный на завтрашнем дне, потому что до сих пор завтрашний день в его книге всегда наступал.

— Гм, — сказал Филатов.

Головнин дал им помолчать.

— Письма на берег пойдут через стражу, — сказал он. — В уксусе, через щипцы. Неделя туда, неделя обратно, ежели у них не потеряют печать. Про Брауна я вам говорил, господа. Суда он здесь топил под самыми стенами Реаль-Фелипе, и это здесь помнят. Война у них идёт и с Чили, и с Буэнос-Айресом. Приходит военный шлюп под флагом, какого здесь не видывали. Борт у него чёрный, и двое суток перед ним по заливу несло мёртвую рыбу. Такого гостя здесь держат за подозреваемого. Жёлтый флаг им дешевле допроса. Подержать сорок дней и поглядеть, что станет. — Он помолчал. — Больные. Сколько, Вершинин?

— По журналу тринадцать, ваше высокоблагородие.

— По журналу, — повторил он и поглядел на меня, не мигая, дольше, чем глядят на число.

— Ящик у ахтерлюка, ваше высокоблагородие, — сказал Филатов. — Дух от него сквозь парусину идёт. Испанец, ежели спустится в трюм, учует.

— Ящика не трогать, — сказал Головнин. — В трюм испанец пойдёт после срока, не раньше. Сроком здесь торгуют. Снимет его вице-король, Песуэла, через протомедикато. Лекари там сидят, да решают не они. Канцелярии нужна бумага, которой можно махнуть. Бумага ваша, Вершинин. Завтра.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

Шлюпка береговой стражи пришла после полудня и встала на свою сажень. Офицер был прежний, молодой, застёгнутый до горла; с ним — толмач. Говорил с ними Муравьёв, у трапа.