Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

В 1803 году я очнулся в промёрзшей бане, где меня уже приготовили к похоронам. Последнее, что я помнил до этого, — больничная палата в двадцать первом веке и собственные попытки вдохнуть. Теперь у меня было чужое тело, крепостная деревня за порогом и жизнь, к которой никто не оставил инструкции.

Потом были рекрутчина и войны с Наполеоном. За двенадцать лет я дослужился до фельдфебеля, научился выживать и не раз убедился, что одним моим умением дело не ограничивается. Во мне обитал незваный пассажир, который залечивал раны, менял тело и требовал за свою работу столько еды, что порой становилось страшно. Я называл его симбиотом, хотя о его происхождении и возможностях знал ненамного больше, чем в той бане.

Сам я выкарабкивался, а товарищей продолжал хоронить. Когда умирал Щеглов, мы с лекарем Рудневым уже думали о передаче, но между догадкой и попыткой на живом человеке лежало слишком много неизвестного. Тогда мы не решились. Теперь я всё чаще замечал, как Алексей Матвеевич придерживает поясницу, поднимаясь со скамьи, и понимал, что бесконечно откладывать этот разговор не получится.

К концу 1815 года война закончилась. Тимофей оставался с Марилей, а мы собирались в Омск. Предстояло продолжить службу, найти жильё, придумать, как заработать на наши замыслы, и наконец взяться за дело, ради которого затевался переезд. Мне хотелось верить, что после стольких походов с мирной жизнью я как-нибудь справлюсь.

Руднев перебирал книги и строил планы, иногда увлекаясь так, что я снова видел перед собой прежнего полкового лекаря. Потом он снимал очки, тёр уставшие глаза, и я торопливо отворачивался к своим вещам. Очень уж легко было обещать себе, что времени у нас достаточно.

Что нас ждало в Сибири, одному Богу было известно. Я собирался помочь человеку, которому доверил свою тайну, и надеялся, что мой пассажир позволит это сделать.

Только за все эти годы я так и не понял, кого он на самом деле старался сохранить — меня или себя.

Польша — дорога на восток, январь — февраль 1816 года

С утра мы укладывали всё, что Руднев собирался увезти с собой. В лекарской палатке громоздились свёртки, книги и дорожные пожитки; между ними приходилось протискиваться боком. Вчера Алексей Матвеевич уверял, что имущества у него немного. Сегодня это «немного» заняло два ящика, сундук и ещё часть пола, откуда время от времени доносилось: «Михаил, вот это тоже надо взять». Больше всего хлопот доставляли книги: я уже дважды завязывал верёвку, когда обнаруживался очередной том, без которого ехать в Сибирь, по мнению Руднева, было совершенно невозможно. Тимофей застал меня с последней стопкой в руках и, не дожидаясь объяснений, предложил:

— Давай помогу. А то вы так до лета собираться будете.

Мы пристроили оставшееся, и он стянул ящик своим ремнём.

— Всё равно до нового места раз десять переложите. Где растрясёт, где намочит, где лекарю нижняя книжка понадобится. Не старайся сразу навек устроить.

— Нижняя как раз и понадобится, — подтвердил Руднев. — Только я ещё не решил, какая.

Тимофей засмеялся, а я посмотрел на него с благодарностью: теперь хоть было кому подержать крышку, пока я искал конец верёвки. Когда поклажу начали выносить, я вернулся в нашу комнату за приказом и последними вещами. Бумага лежала на столе. Я снова пробежал её глазами, хотя за вчерашний вечер успел запомнить почти наизусть. Рудневу предписывалось явиться в Омск, мне — сопровождать людей и имущество, а по прибытии поступить в распоряжение местного начальства. Вместе с нами отправляли нескольких нижних чинов после лечения. Людей я толком не знал; о том, кто ждёт нас в Омске, знал ещё меньше.

Пока мы хлопотали о переводе, я представлял себе совсем другое: в Омске у нас появится место для работы и время разобраться с тем, что живёт у меня внутри, а потом мы попробуем помочь Алексею Матвеевичу. Теперь же требовалось довезти самого лекаря, его библиотеку, сундук с препаратами и солдат, у которых после госпиталя далеко не всё пришло в порядок; накормить их, разместить, ничего не потерять и самому по дороге не свихнуться. Хорошо хоть за погоду меня не назначили ответственным.

Я выглянул в окно и увидел, что сани стоят возле ворот, а между ними и домом за ночь намело столько снега, что Кочетов, тащивший первый свёрток, уже развернулся обратно. С этого и пришлось начать: я распахнул створку, поманил возницу и показал на расчищенное место у крыльца. Тот замотал головой, ткнул кнутом куда-то под ноги лошади и принялся объяснять, почему подъехать никак нельзя. Сквозь ветер я разобрал только «тут хорошо». Ему, может, и хорошо, а нам с сундуком что, по горло в снегу барахтаться? Я показал на крыльцо ещё раз. Для убедительности прибавил кулак, потом всё-таки вышел и спросил, что именно мешает. Оказалось, он боялся не развернуться с гружёными санями.

— Развернуться поможем. Подъезжай.

Он ещё поворчал, но лошадь повернул. Словами я добился бы того же, только кулак почему-то вспомнился первым. Оставалось надеяться, что наше знакомство на этом не исчерпывается. Кочетову я велел следить за вынесенными вещами, а сам принял у двери тяжёлый сундук. После второй ходки мне стало жарко, мороз щипал потное лицо, из-под шапки лезли волосы, и всё это время Руднев спрашивал, куда положили футляр, который в конце концов обнаружился у него под мышкой. Одеваться и ехать уже можно было, но я снова зашёл в комнату: поправил узел, заглянул под кровать, снял со стены чужую рубаху и тут же повесил обратно. Её хозяина отправили из полка неделю назад, а я даже не помнил, кому обещал передать эту тряпку.

Тимофей молча подал мне шинель, и, пока я застёгивал её, сказал:

— Мариля не придёт.

Я перестал возиться с ремнём и посмотрел на него.

— Она с тобой уже простилась. Сказала, ещё раз не станет. Да у неё стирка.

— Я не за тем тут хожу.

— Ну, я просто говорю.

Он отвёл глаза. На рукаве, выглядывавшем из-под распахнутой шинели, темнела свежая заплата. Мелкие косые стежки я узнал сразу. Мариля шила аккуратно, только в последнем уголке обычно торопилась и захватывала